— Дело в том, что на тот день, когда Джудит похитили, если её похитили, в чём лично я не сомневаюсь, на весь тот день, более того, на сутки, на двадцать четыре часа и даже больше, у Зиллиса было алиби, которое не разбить и атомной бомбой.
— А вы пытались?
— Будьте уверены. Но даже без алиби не было никаких улик, которые указывали бы на него.
Билли ничего не сказал, но почувствовал разочарование. Он надеялся получить что-то определённое, но Озгард ничего не мог ему предложить.
Почувствовав это разочарование, детектив продолжил:
— Он пришёл ко мне до того, как попал в поле моего зрения. Более того, мог никогда не попасть, если бы не пришёл ко мне сам. Очень хотел помочь. Говорил и говорил. Она была ему очень дорога, он воспринимал её как любимую сестру, но он
— Вы говорили, что она легко сходилась с людьми, раскрывала им сердце, они привязывались к ней.
— По словам её близких друзей, она не знала Зиллиса так хорошо. Это было очень поверхностное знакомство.
Билли ничего не оставалось, как и дальше играть роль адвоката дьявола, от которой он с удовольствием бы отказался.
— Возможно, ему казалось, что он ближе к ней, чем она была к нему. Я хочу сказать, если она обладала магнетизмом, который притягивал…
— Вам бы его увидеть, когда он пришёл ко мне, посмотреть, как он себя вёл, — прервал его Озгард. — Он словно хотел, чтобы я заинтересовался им, проверил его и нашёл стопроцентное алиби. А после того как я нашёл, он просто раздулся от самодовольства.
Билли почувствовал отвращение в голосе Озгарда.
— Вы все ещё злитесь на него.
— Злюсь. Зиллис, он продолжал приходить ко мне какое-то время, потом пропал, но старался помочь, звонил, заходил, что-то предлагал, и всё время у меня было ощущение, что это представление, что он играет какую-то роль.
— Играет роль. У меня такое же ощущение, но мне нужно больше.
— Он — говнюк. Это не значит, что он преступник, но он самодовольный говнюк. Этот говнюк даже начал вести себя так, словно мы приятели, он и я. Потенциальные подозреваемые, они никогда так себя не ведут. Это неестественно. Черт, вы сами все знаете. Но у него была такая лёгкая, шутливая манера.
— «Все нормально, Кемосабе?»
— Черт, он до сих пор это говорит?
— До сих пор.
— Он говнюк. Прикрывается своими шуточками, но говнюк, все точно.
— Значит, какое-то время он крутился вокруг вас, а потом пропал.
— Да, и расследование зашло в тупик. Джудит исчезла, будто её и не существовало. В конце того года Зиллис бросил учёбу, ушёл со второго курса. После чего я его больше никогда не видел.
— Сейчас он в наших краях.
— Интересно, где он побывал в промежутке?
— Может, мы это выясним.
— Надеюсь, вы это выясните.
— Я вам ещё позвоню, — пообещал Билли.
— По этому делу в любое время. У вас служба в крови, помощник шерифа.
На мгновение Билли его не понял, практически забыл, кем представлялся, но быстро нашёлся с правильным ответом:
— Да. Мой отец был копом. Его похоронили в форме.
— У меня в полиции служили отец и дед, — сказал Озгард. — Так что я тоже потомственный служака. И я не могу забыть Джудит Кессельман. Я хочу, чтобы она покоилась с миром, а не просто валялась в какой-то канаве. Видит Бог, на свете не так уж много справедливости, но очень хочется, чтобы в этом деле она восторжествовала.
Отключив связь, Билли какое-то время не мог сдвинуться с места. Так и сидел на краю кровати, глядя на Лэнни, а Лэнни смотрел на него.
Рэмси Озгард плыл по жизни, не боясь волн, не стремясь прибиться к берегу. Без остатка отдавал себя городу, в котором жил.
Билли слышал эту преданность людям в словах Озгарда, её не могли заглушить сотни миль, которые их разделяли, она слышалась так же явственно, как если бы детектив находился в одной комнате с ним. И вот тут Билли осознал, насколько полным был его уход из жизни других людей. И насколько опасным.
Барбара начала вытаскивать его из затворничества, коснулась его сердца, и тут этот чёртов вишисуас. Жизнь показала две своих стороны: жестокость и абсурдность.
Но сейчас он находился среди волн, и не по своему выбору. События отбросили его далеко от берега, на глубину.
Двадцать лет сдерживания эмоций, ухода от общественной жизни, затворничества лишили его многих навыков. Теперь он пытался вновь научиться плавать, но течение, похоже, уносило его все дальше от людей, к ещё большей изоляции.
Словно зная, что его ждёт лавовая труба, куда не придут скорбящие и не положат цветы, Лэнни не хотел, чтобы его упаковали в пластиковый саван.
Убили его не в этой комнате, поэтому ни кровь, ни ошмётки мозгов не марали стены и мебель. Билли хотел, чтобы исчезновение Лэнни не вызвало никаких подозрений и не повлекло за собой полномасштабного расследования, а потому старался, чтобы все так и осталось чистым.
Из стенного шкафа для белья он вытащил стопку махровых полотенец. Лэнни пользовался тем же стиральным порошком, что и Перл. Билли сразу узнал запах.
