Все было тихо. В нагретой за день траве под окном стрекотали кузнечики. В комнате слышалось ровное дыхание спящих детей, лишь изредка вздох или произнесенное впросонках слово нарушали тишину. И Ненад, обняв за шею Мику-Косого, погрузился в сон.
Двери были открыты, и в них стоял полицейский, высоко подняв над головой зажженную свечу. Из темноты выходили мальчики, свет на мгновение озарял их бледные лица, и потом они снова тонули во мраке. Шли с вытянутыми вперед руками, спотыкаясь о спящих, и, недоумевающие, испуганные, останавливались посреди комнаты.
— Ложись, ложись!
Одни, двигаясь ощупью, опускались сначала на колени, потом покорно ложились. Другие топтались на месте, как овцы в загоне.
В коридоре кто-то вырывался, стонал, плакал, умолял:
— Пустите, это не я, ей-богу не я…
Глухие удары прервали жалобы.
— Цыц, молчать!
Оборвавшийся голос снова резко поднялся и перешел в крик:
— Не я, не я!
Полицейский со свечой посторонился, и в комнату вбежал высокий мальчик (даже при таком слабом освещении Ненад сразу узнал Жику-Воробья); на минуту вынырнуло ослепленное пламенем свечи красное усатое лицо, потом дверь захлопнулась, и в комнате стало темно и душно. В коридоре слышался топот тяжелых башмаков, подбитых гвоздями, затем все стихло.
Жика-Воробей несколько минут лежал неподвижно на соломе, потом вдруг вскочил и стал бегать по комнате. Поднялся переполох. Старшие старались его удержать, успокоить, брали за руки, обнимали; младшие, разбуженные, громко плакали.
— Не я, поверьте, не я, — кричал Жика-Воробей, — я бросал только мертвых, только мертвых, правду говорю, живых я не бросал, они теплые, их легко отличить, девушку не я бросил, ей-богу не я. Когда я ее схватил, она вздохнула… и все-таки ее бросили в яму, и она теперь лежит там, живой зарыли. Ох, откопайте ее, пожалуйста, откопайте! — Он вдруг прекратил свои причитания и, спотыкаясь о лежащих, неожиданно разразился смехом, бросился к окну и врезался в стекло головой.
Когда волнение улеглось и полицейские увели окровавленного Жику-Воробья, начало светать.
Ненад без шапки, со всех ног бежал через подсолнечное поле по направлению к городу. Он порезал руку, разбив стекло, и ладонь была в крови, но он не обращал внимания на это. Ворота дома были заперты. Он перелез через ограду. Чувствовал себя большим, крепким, взрослым человеком, совершившим подвиг. Ясна не спала. Она открыла дверь на первый стук и стояла неподвижно, не в силах выговорить ни слова. Раньше Ненад подбежал бы, спрятал голову у нее на груди и расплакался бы. На этот раз, все с тем же сознанием своей силы и серьезности момента, он спокойно сказал, словно извиняясь:
— Поверь… раньше никак не мог. — И, так как Ясна продолжала стоять без движения, добавил: — Не беспокойся, со мной ничего не случилось, — и улыбнулся.
Бабушка быстро сварила немного цикория. Все трое сидели за столом в полумраке рассвета: женщины, бледные, слушали Ненада. Нагнувшись над чашкой, из которой поднимался пар, обдавая лицо, он рассказывал не торопясь. Женщины молчали, склонив головы, — прошло то время, когда каждый раз вскрикивали от омерзения и вполголоса ругали врагов.
— Сколько вас было? — наконец спросила Ясна.
— Точно не знаю, комната была полна. Одних нас, младших, было около тридцати.
— А куда водили старших?
Ненад помедлил с минуту, перевел взгляд с Ясны на бабушку и, опустив голову, тихо сказал:
— Хоронить…
— Тифозных?
Ненад еще ниже опустил голову. Слезы подступали к горлу.
— Да.
Неделю спустя Ясна говорила Ненаду:
— Я, сынок, советовалась с друзьями, и все согласились со мной… знаешь, детей, которые ходят к ним в школы, не трогают.
— Но я же окончил четыре класса, что я там буду делать?
— Все равно. Есть и пятый.
Здание было то самое, где помещалась начальная школа, которую Ненад окончил два года тому назад. Те же парты, те же выкрашенные серой масляной краской стены, звонил тот же бронзовый колокольчик, даже служитель остался прежний. И тем не менее, когда, по окончании занятий, класс вставал, чтобы по команде маленькой учительницы, крестившейся по-католически, пропеть гимн Габсбургов, Ненад едва сдерживал слезы. Он стоял у задней парты, с пересохшим горлом, сжав кулаки, с грустью вспоминая о Кошутняке, о просторе полей, где, невзирая на полицейских, он мог петь что хотел.
