Впоследствии в разговорах при мне о Марине Ивановне он не раз поминал, что все были виноваты в ее смерти, и в первую очередь он сам…
Но проводить он ее проводил, об этом свидетельствует не только рассказ Виктора Бокова, но и запись в дневнике Мура.
На пароходе боялись бомбежек, уже были случаи, когда бомбили пароходы, и, пока не отплыли далеко от Москвы, все с тревогой поглядывали на небо, ожидая налета. Но все обошлось.
Пароход носил имя «Александр Пирогов». Пароход был старый, шел медленно, взбивал воду колесами. Подолгу стоял у пристаней, разгружаясь, и по ночам нудно гудел, давая о себе знать. В Горьком была пересадка, пересели на «Советскую Чувашию»[123]. Поплыли дальше в Казань по Волге, потом – по Каме. Плыли десять дней.
Настроение у всех было мрачное, подавленное, плыли в полную неизвестность, в чужие места, сопровождаемые голосом Левитана: «От Советского Информбюро…».
Об этом плавании мне рассказали Берта Горелик, Алперс, и еще есть письмо поэтессы, переводчицы Татьяны Сикорской. Берта, жена тогда еще молодого журналиста Иосифа Горелика, хирург-онколог и хороший человек, в те дни начинающий врач, мать четырехлетнего сына, которого увезли с детским садом Литфонда, когда она была больна. Она ехала в Чистополь, чтобы забрать сына в Москву, но Москву бомбили, а она была военнообязанной, и она не знала, как ей быть… Тоненькая, изящная, светловолосая, с толстой косой, возложенной короной на голову, она много курила, сидя в одиночестве на палубе.
Как-то рядом с ней на скамью присела женщина. Они сидели и молча курили, каждая думая о своем. Женщина была очень худая, хрупкая на вид, с серыми волосами – часть светлых, но большая часть седых, – серый цвет лица, выцветшие серые глаза. Очень интеллигентная, очень утомленная и нервная. Она первая заговорила с Бертой, спросила о ее профессии.
– Какая вы счастливая, у вас такая нужная профессия и в мирное время, и на войне, вы можете приносить пользу! А я пишу стихи… Кому они теперь нужны…
Берта стала ее уверять, что стихи всегда нужны, и на войне тоже нужны, но Марина Ивановна только горько усмехнулась. Берта никогда стихов Марины Ивановны не читала. Фамилию Цветаевой только слышала.
Потом они не раз сидели на палубе, на скамейке, курили, и Марина Ивановна все возвращалась к вопросу о том, сумеет ли она устроиться, сумеет ли найти работу в Елабуге, в Чистополе, и перечисляла, что она может делать.
– Могу мыть посуду, мыть полы, могу быть санитаркой, сиделкой…
Берта успокаивала ее – люди сейчас всюду нужны, и конечно же, она сумеет устроиться.
Потом Берта очень жалела, что ничего не знала о Марине Ивановне, о ее тяжелой судьбе и не приняла в ней большего участия, и та была для нее всего лишь случайной попутчицей.
Берта вспоминала, что пароход был полупассажирский, полутоварный, и ехали все в общем трюме, кроме нескольких семейств, которые занимали каюты, но Марина Ивановна к числу этих семейств не принадлежала. А Галина Алперс, жена театрального критика, утверждала, что пароход был обычный пассажирский, и все плыли в каютах, а на нижней палубе были свалены вещи, покрытые брезентом, и все очень боялись, чтобы ночью на остановках вещи эти не были унесены, и устраивали дежурства, и особенно охотно дежурили мальчишки, и среди них Мур и Дима Сикорский. Как-то ночью Алперс пошла проверить, все ли в порядке, и застала Мура крепко спящим на скамье на палубе.
Берта рассказывала, что вместе с ними плыла на пароходе жена немецкого писателя-антифашиста Вилли Бределя – Елизавета Эмильевна, и Марина Ивановна с ней сдружилась и много говорила по-немецки, и еще она сдружилась с Татьяной Сикорской.
Алперс говорила, что Марина Ивановна держалась замкнуто, отчужденно, ни с кем не общалась. В столовой, где можно было что-то достать из еды – там кормили учеников хореографического училища Большого театра, – она Марину Ивановну или Мура ни разу не встречала. И еще она говорила, что уже на пароходе Марина Ивановна начала распродавать свои вещи: какие-то кофточки, шерсть.
Так доплыли до Казани. В Казани, как нам известно, Марина Ивановна опустила письмо, адресованное в Татарское отделение Союза писателей. Дату она не поставила, но на конверте стоит почтовый штемпель – «18 августа 1941. Казань».
Уважаемый тов. Имамутдинов!
Вам пишет писательница-переводчица Марина Цветаева. Я эвакуировалась с эшелоном Литфонда в гор. Елабугу на Каме. У меня к Вам есть письмо от и.о. директора Гослитиздата Чагина, в котором он просит принять деятельное участие в моем устройстве и использовать меня в качестве переводчика. Я не надеюсь на устройство в Елабуге, потому что кроме моей литературной профессии у меня нет никакой. У меня за той же подписью есть письмо от Гослитиздата в Татиздат с той же просьбой.
На днях я приеду в Казань и передам Вам вышеуказанное письмо.
Очень и очень прошу Вас и через Вас Союз писателей сделать все возможное для моего устройства и работы в Казани.
Со мной едет мой 16-летний сын, надеюсь, что смогу быть очень полезной, как поэтическая переводчица.
Марина Цветаева.
