Скрип на лестнице полностью

– Укла, – повторила девочка, обнажив крошечные передние зубки. Она ухватила куклу своими липкими пальчиками. Толстенькие ручки были молочно-белыми, мягкими. Ноготки тоненькие и при этом целые. Элисабет бросила взгляд на собственные пальцы. Сейчас раны на них были хорошо заметны. Эту ночь она провела в шкафу. Лежала и слушала ветер, задувающий под перегородку, и пыталась не думать о людях на нижнем этаже. Этой девочке когда-нибудь придется ночевать в шкафу? Ей когда-нибудь придется бояться? Элисабет сомневалась. Ей стало не по себе. В жизни столько несправедливости! Почему она такая злая? Она взяла толстенькую ручку ребенка и, не думая, укусила. Как можно сильнее.

Ребенок выпучил глаза: наверное, никогда не испытывал такой боли. Ему никто никогда не делал больно специально. Едва комната огласилась криком, Элисабет отпрянула. По толстым щечкам заструились слезы.

– Тихо, все хорошо. – Она в отчаянии попыталась прижать ребенка к себе. Она услышала, как дверь комнаты открылась. Почувствовала затылком взгляды, ощутила, как ее щеки запылали.

Она уставилась на ребенка и стала ненавидеть его еще больше.

– Как звали дядю Давида по отцу? – спросила Адальхейдюр. Эльма нарезала овощи для ужина, а мама стояла у плиты. – Того, который политик, – прибавила она, и ей почти удалось придать своему вопросу будничный тон.

– Хёскульд. – Эльма не подняла глаз от паприки.

В кухне воцарилось молчание – лишь тихо гудело радио, которое никто не удосужился перенастроить, хотя голоса в нем стали неразборчивыми. Кухня была маленькой, с гарнитуром из темной древесины, а стол и обитые кожей скамейки подходили к этой обстановке. Родители Эльмы часто говорили о том, что, мол, не мешало бы обновить кухню, но у них вечно руки не доходили. Эльму это только радовало. Ей всегда нравилось сидеть за этим кухонным столом. За ним она делала уроки в шесть лет, пока мама готовила обед. Тогда ее волосы были собраны в тощие хвостики, а рядом лежал ее желтый портфель. За этим столом она съела без счету вафель и оладий, часами сидела в тишине, пока снаружи гудел мир. А дома на кухне, как правило, царила тишина и всегда было уютно.

– Ты говорила с кем-нибудь из родни Давида? – спросила Адальхейдюр, держась за ручку сковородки и помешивая фарш лопаточкой. Эльма помотала головой. – Эльмочка, – продолжала мама, не поднимая глаз, – ты же должна быть в состоянии говорить о нем. Ты ведешь себя так, словно вы никогда не жили вместе, словно его и не было в твоей жизни все эти годы.

– Не сразу, – ответила Эльма и ощутила, каким тяжелым вдруг стало ее дыхание.

– Ну, милая, смотри сама, – сказала Адальхейдюр. – Но иногда полезно поговорить и с профессионалами. У нас в Акранесе психологи хорошие. И если хочешь, то я…

– Мама! – перебила ее Эльма. – Спасибо, но нет. Мне меньше всего хочется разговаривать с психологами, а уж в Акранесе тем более.

Адальхейдюр промолчала, плотно сжав губы. Эльма ощутила, как матери трудно молчать. Ведь ей всегда было дело до всего, хотелось исправить и то и это. Наверное, ей не по себе, что она не может помочь собственной дочери. Эльма вздохнула. Она не собиралась проявлять такую резкость, это само получилось.

– Не то чтобы я отрицаю свои проблемы, – сказала она. – Я просто не вижу, чем это мне поможет. Все кончено, и этого не изменить. Он ушел, бросил меня, не сдержал обещаний. Мне просто… просто нужно время. – Она улыбнулась матери, и та улыбнулась в ответ, хотя, судя по всему, слова дочери ее не убедили. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но в тот же миг входная дверь распахнулась и раздался детский голос:

– Бабушка! Бабушка! А знаешь, что?.. – Александер вбежал в мокрых сапожках, глядя на бабушку вытаращенными глазами.

– Нет, не знаю, – склонилась к нему Адальхейдюр.

– Александер, разуйся! – крикнула ему Дагни из прихожей.

– А мне на Рождество космический корабль подарят! – сказал Александер, словно не слыша матери.