— А чему ты удивляешься? Где же ему еще киллеров-то готовить? Сам-то небось уже не может заказы выполнять — глаз не тот, рука не та. И потом — даже если бы он киллеров не готовил, так чем же ему заниматься? В отставку вышел давно, еще при коммунистах, получал за все свои заслуги кусок колбасы к Девятому мая, а теперь…
— Неужели родина отблагодарила его только куском колбасы?
— Несомненно. У моей знакомой девчонки — еще в институте — дед был просто героический. Представь: в тридцать третьем году, когда в Германии фашисты к власти пришли, его забросили туда, и не как-нибудь, а с легендой, как немца, и он в немецкой армии от солдата до полковника дошел! Война кончилась — он там остался, а в Россию вернулся только в начале шестидесятых. Дали ему Звезду Героя, а благ — никаких. Ни квартиры — у дочери жил, — ни машины… Ничего! Правда, через несколько лет в ветеранский совет вызвали. Вас, говорят, участником войны считать нельзя, но в порядке исключения, учитывая то, что вы были бойцом незримого фронта, мы можем выделять вам пайки к праздникам: копченую колбасу, майонез, зеленый горошек, шампанское и так далее. Старик поблагодарил и отказался.
— О Господи!.. Неужели такое было? Да ведь было же, черт возьми!
— Было, Паша. И еще очень недавно… Сейчас, конечно, другого дерьма вокруг навалом, но вот именно такого, чтоб колбасы да зеленого горошка люди не видели, — такого больше нет, и это очень хорошо. Не надо только забывать, как мы жили.
— Да уж. Как любят говорить те же немцы, «забвение прошлого грозит его повторением». Но хватит философии, брат. Ты думаешь, Сан Саныч все-таки еще иногда и сам выполняет заказы или только готовит киллеров?
— Паша, я ничего не думаю. Что узнал, то говорю. По крайней мере у тренеров из других клубов биографии куда менее интересные.
— Видишь, Человек-Гора, а ты смеялся над моим пассажем про доброе лицо!
— Уже не смеюсь. Ты мне вот что скажи: как дальше действовать думаешь?
— Вынудить Сан Саныча надо… Или ученика его, кто он там, черт его знает. Провоцировать на заказ.
— Легко сказать! Это на фронте снайперов так ловят: сделают чучело, высунут из окопа, а оно еще и закурит — для полного эффекта.
— Чучело закурит? Это как?
— Через чучело трубочка пропущена, а в нее сидящий внизу солдат дым пускает… Смотрит вражеский снайпер издалека — и покупается на эту приманку, как селезень на резиновую утку. Открывает огонь по чучелу, все его изрешетит пулями, а сам-то думает, что не попадает! Злится: как же так? Стреляет еще и еще, в конце концов обнаруживает себя… Тут-то по нему из гранатомета или из пулемета крупнокалиберного и шарахнут — поминай как звали. А этого ты на какую приманку ловить станешь?
— Есть же у нас чучело — Неверов… Оно не только курить, но даже и ходить, и на тачке ездить может.
— Так-то оно так, но я уже тебе высказывал свое отношение к тому, чтобы использовать в качестве приманки живого человека, пусть даже и преступника. Но тут еще одно. Может, они его валить и не собираются, разве это обязательно? Может, между киллером и Неверовым цепочка людей этак из пяти? Самому киллеру Неверов скорее всего и вовсе не известен, как и почти всем звеньям цепи. И знает Неверова один только человек, а ему Неверова убирать, может, и ни к чему…
— Значит, надо другое чучело готовить, но и Неверова из виду не упускать.
— Ладно, Паша, моя наружка и так за каждым шагом Неверова следит, сам знаешь. А новое чучело… тут думать надо; этак, с кондачка, не решишь.
— Согласен. Но вот еще что: пусть твоя наружка теперь и Сан Саныча пасет. Нам нужны все клиенты тира. Полный и подробный список… Видеосъемка, а в худшем случае фото.
— Сделаем.
Когда Сергей Зимин открыл глаза, за окном было еще темно. Оказалось, что Сергея разбудили вопли воронья. Подойдя к окну, он увидел, что воронья, собственно, и нет, а на дереве, метрах в двадцати, сидит одна-единственная ворона и орет так, будто ее режут. Погоди, подумал Сергей и, подойдя к шкафу, достал из него пневматическую винтовку — такую же, как была на той вилле, где он познакомился с Сан Санычем. Через несколько секунд в оптическом прицеле появилась орущая во все горло ворона. Несколько странным показалось, что сама птица стала в семь раз ближе, а крик ее громче не сделался.
Поймав голову птицы в перекрестье тонких линий, Сергей почему-то медлил с выстрелом. Он увидел глаз вороны — испуганный, жалкий, блестевший, как черная бусинка, и где-то в глубине его души вдруг шевельнулась жалость.
