Когда Саша выглянул в окно, он увидел улицу, где грязь покрывала всё – от дорогих сапог деловых людей, спешащих по своим делам, до потрёпанных ботинок нищих, сидящих на тротуарах. Пары выхлопных газов поднимались в воздух, смешиваясь с холодным дыханием зимы. Холодный ветер задувал в щели окон, заставляя тонкие занавески слегка колыхаться, как будто напоминая, что даже здесь, внутри, нет спасения от суровой реальности.
На улице люди плотно закутывались в шарфы и пальто, их лица прятались в тени воротников, словно они пытались защититься не только от холода, но и от тяжести этого мира. Холод касался всех – и бедных, и богатых, стирая границы между ними, как будто природа напоминала, что перед её силой все равны. Вдалеке слышались звуки шагов и шум машин, но даже они казались тихими, словно город утопал в собственном безмолвии.
Можно ли спасти этот мир? Саша задавал себе этот вопрос не в первый раз. Действительно ли он заслуживает спасения? Возможно ли направить людей на другой путь, как говорила Эмирэнн? Её слова часто звучали в его голове, как отголоски чего-то важного. Она считала, что среди людей есть те, кто не хочет, чтобы человечество продолжало существовать. Эти люди не любят сам факт, что человечество дышит и живёт, разрушая всё вокруг. Эмирэнн была уверена, что человеческая цивилизация мало чем отличается от тех, что были раньше. Это, по её мнению, был главный аргумент против человечества.
«Люди склонны уничтожать красоту и создавать хаос», – однажды сказала она, глядя на закат, который исчезал за горизонтом, словно устал от человеческого взгляда. Она считала, что человек – это неуверенное в себе дитя, которое пытается почувствовать свою важность, показывая силу другим. Эти слова резали Сашу как нож. Он пытался защищать людей и находить оправдания их поступкам, но её доводы звучали слишком убедительно. С каждым днём он всё больше осознавал, что в её словах есть горькая правда.
Саша часто думал о тех недостатках и мыслях, которые поднимала Эмирэнн. Он вспоминал разрушенные города, грязные реки и пейзажи, которые когда-то были полны жизни. В такие моменты он представлял человечество как неудавшийся рисунок, который художник, разочаровавшись, смял и выбросил. И всё же, в глубине души, он продолжал надеяться, что, возможно, этот рисунок ещё можно исправить, если только найти правильные краски и кисти.
Но почему же она тогда призывает Сашу пытаться что-то менять. Ведь судя по тому, как часто она ругает человечество, она, как и все создатели, не испытывает особой симпатии к людям. С этим вопросом Саша решил разобраться при встрече с Эмирэнн, а пока подумывал выйти на воздух и прогуляться вдоль сквера.
Глава 32
Ближе к вечеру, в полумраке роскошного особняка, Дианнэй начала приходить в себя. Её веки дрогнули, и, медленно приоткрыв глаза, она увидела фигуру матери, стоявшую у окна и задумчиво глядевшую вдаль. Комната была наполнена мягким светом заходящего солнца, который играл на резных деталях мебели и бархатных шторах. Дианнэй осмотрела обстановку, пытаясь понять, где она находится, и осторожно попыталась подняться. Но едва она сделала движение, как резкая, пронзительная боль в груди заставила её застонать и снова опуститься на подушки.
– Нет. Тебе нельзя вставать, – быстро проронила Эмирэнн, аккуратно укладывая дочку обратно в постель.
– У меня что-то сломано?
– Нет. Все кости целы, даже трещин нет, не переживай.
– Мама. Там была женщина, она…
– Да, я знаю, – перебила Эмирэнн.
– Кто она? Она назвала себя твоей знакомой, – с тревогой в голосе, покашливая, произнесла Дианнэй.
– Прости меня. Я не знала, что все так обернется, – Эмирэнн бережно обняла дочку за голову, и поцеловала в лоб.
– Почему она на меня напала?
– Давай об этом поговорим позже, как только тебе станет лучше. А сейчас тебе нужен покой.
Эмирэнн не знала, как объяснить дочери, что она пострадала из-за прошлого своей матери, которое неожиданно вернулось. Дианнэй с хриплым голосом снова и снова задавала один и тот же вопрос и начинала нервничать, когда Эмирэнн, пытаясь её успокоить, не могла скрыть свои глаза. В этот момент в комнату вошла Николь, услышав громкий голос Дианнэй. Она подошла к девушке и открыла баночку с тёмно-синей мазью, похожей на крем. Набрав немного мази на кончики пальцев, Николь начала наносить её на грудь Дианнэй, рисуя какой-то знак. Мазь быстро впиталась в кожу, и Дианнэй стала постепенно успокаиваться. В это время Эмирэнн продолжала гладить голову дочери, стараясь её успокоить, но сама понимала, что вся вина за то, что произошло, лежит на ней.