В отличие от близнецов, стеснявшихся мамы-диспетчера и папы-таксиста, Павел рос в семье докторов наук, защитившихся по генетике и робототехнике в самые суровые для этих наук времена. В их типичной российской семье из мамы и бабушки поднятая бровь была вестником разворошенного осиного гнезда, где слова кололи острее самых ядовитых жал. Обоюдная ненависть бесконечно любимых им женщин научила Банина относиться к женской злобе просто как к фону, на котором он строит свои умозаключения, прикрывшись отрешенным видом, служившим ему в детстве броней наравне с полным хвалебных записей дневником.
– На конференции по этике использования технологии распознавания лиц? – заинтересовалась Папка.
Казалось, Банин понял, что сболтнул лишнее:
– В том числе.
Гуров отметил, как глаза Папки сощурились. Ее детское лицо с умильной пухлостью стало настороженным, дерзким. Так реагируют фанатики при посягательстве на их страсть. Эта девушка мечтала натренировать искусственный интеллект для стражи правопорядка, как живущую в аэропорту ищейку. И считала себя рожденной для этого. Вот только начальство откровенно не одобряло ее экстремальный вид и опасалось порой некорректных методов работы. Еще до учебы на факультете компьютерных наук и информационных технологий СГУ имени Н. Г. Чернышевского Папка была одним из лучших хакеров на постсоветском пространстве. Эта девушка будто воплощала собой искусственный интеллект. Те же скорость, адаптивность и склонность к соревновательности, но никакого милосердия и житейской мудрости. Как написал о ней в соцсетях один из сокурсников (его аккаунт потом был взломан, а счета опустошены), «полная атрофия такта и нежных чувств».
Банин зря проговорился, что его отправили на международный съезд компьютерных гениев, служивших криминалистике, куда мечтала попасть Папка. Теперь она превратит расследование смерти Сваловой в соревнование, где остальные (и прежде всего Павел) будут обязаны принять участие, только чтобы ей было интереснее победить.
– Матушка моя эту галерею любила, – небрежно закусив травинку, Озеркин сполоснул руки в послушно полившейся из крана над уличной ванной воде. – Думаю, периодическое созерцание экспозиции поддерживало в ней склонность к эстетическим изысканиям. И скрытый садизм.
Он задержал взгляд на Банине:
– Паша, скажи нам как внук генетика. Как в человеке формируются любовь к прекрасному и садизм?
– Как внук генетика, – Банин говорил невозмутимо, – со всей ответственностью заявляю, что они наследственные.
– Ой!.. Папочка, ты уже волнуешься за наших детей?
– Я волнуюсь лишь о том, что ты, оказывается, еще не украшаешь собой клуб чайлд-фри. Бездетность станет твоим лучшим вкладом в генофонд. Кто теперь папочка?
– Давайте-ка ближе к телу, – скомандовал ученикам уставший от этих колкостей Крячко. – А то кто-то – не будем показывать пальцем – пожалеет уже, что родился.
Озеркин с трудом отвел нежный взгляд от наполненных презрением глаз Папки. Оба сосредоточенно прислушались к словам Крячко:
– Итак! Мы со Львом Ивановичем будем рады лицезреть, на какие чудеса дедукции способен провинциальный сыск.
– И постараемся не упасть в обморок от восхищения, – проворчал Гуров.
– Мы принимаем бой, – воинственно кивнула Леля, и близнецы, одновременно шагнув вперед, бесстрастно склонились над трупом Маргариты Сваловой.
– Очевидная чрезмерная жестокость, – хладнокровно скользила по застывшему телу Леля. – Синяк под глазом, след сильного сжатия на запястье. Скула сломана. Верхняя пуговица блузки оторвана. Ее тянули за воротник, хватали, мотали из стороны в сторону, притягивали к себе.
– Тело исколото, – Лиля рассмотрела раны на правом боку и над грудью жертвы и подняла глаза на Крячко. – Явно личный мотив. Убийца знал жертву.
– Возможно, – ответил тот. – Сексуальный мотив? Ревность?
Назаров подошел к жертве:
– Ну, она не раздета. Одежда не порвана. Множественных колото-резаных ранений, имитирующих фрикции, как наносил Чикатило, например, нет. Вскрытие, конечно, покажет, – он заулыбался начатой шутке, но быстро взял себя в руки, наткнувшись на суровую реакцию остальных, – было ли изнасилование. Но вообще, – Олег скривился, в нем проявился с юных лет избалованный женским вниманием мужчина-приз, – она какая-то… никакая. Вот вроде, – он обошел жертву, неотрывно глядя на нее, – и стрижка свежая, и серьги, пардон, цыганские, и брюки в облипку. Волосы крашеные, а корни седые.
Пожилая эксперт, снимавшая отпечатки пальцев с подлокотников стоявшего в беседке складного кресла, нервно поправила волосы и окинула Назарова взглядом, хорошо знакомым Гурову по невербальному общению театральных коллег жены: «На себя посмотри».
Тем временем Олег присел на корточки и аккуратно провел большим пальцем по сухому краю губ Сваловой:
– Даже гигиенической помады нет. Какая женщина, даже отчаявшаяся, но в поиске, это допустит?
