– Ты меня любишь?
– Конечно, люблю. Сколько уже раз я тебе это говорил, глупышка? Но какая же ты сладкая.
Игнасио с силой входит в Хану, перестав сдерживаться. Хватает ее за волосы, кусает в шею, проводит языком по лицу, а затем принимается лихорадочно двигаться, чтобы через пару минут взорваться жарким оргазмом.
Кончив, Игнасио целует Хану в щеку.
– Иногда ты прямо как животное. – Хана переворачивается и встает. Тон у нее немного недовольный, но она улыбается.
Он весело и пьяно смеется.
– Ух, моя маленькая! А ты не видишь, сладкая моя, что я не могу сдержаться? Это любовная горячка! Ну и характер же у моей красавицы. – И он снова хихикает.
– Я еще не твоя красавица, – серьезно говорит Хана, со сдержанным гневом подчеркнув последние два слова.
– Как это не моя? Моя-моя. Мы разве не живем вместе? Ты не спишь со мной? Ну так, дуреха!
– Я тебя люблю, – говорит она, выбивая из него такие же слова.
– А я – тебя, – отвечает Игнасио, вытирая пот со лба рукавом рубашки, которую так и не снял.
Хана кивает.
– Но я не твоя жена. И у нас тайные отношения. Это нужно изменить, сделать все по-божески, чтобы все знали.
– Да ты с ума сошла? Хочешь, чтобы отец меня лишил наследства? Я тебя уже просил дать мне время. Пусть сначала узнают, что ты моя подружка, а потом посмотрим. Но пока не время об этом говорить. Ты разве не знаешь, что он ведет переговоры о моей женитьбе на дочери маркиза из Сан-Висенте-де-ла-Баркера? Все ты знаешь, вот и не вынуждай меня его расстраивать, мать твою. – Игнасио морщится, улыбки и след простыл, слова у него путаются, потому что мозг все еще затуманен спиртным.
Хана сбавляет тон, но не отступает. Сегодня не отступает.
– Будет только хуже, если ты затянешь. Ты говорил, что женишься на мне.
– Но не сейчас!
– Ну а когда?
– Когда придет время, черт тебя дери! – Игнасио начинает злиться.
– Время уже пришло. – Хана отвечает, глядя ему прямо в глаза, словно пытается впечатать в его сознание правду.
Игнасио трясет головой. До него начинает доходить.
– Нет… – выдавливает он.
– Да. Я достаточно ждала. Я терпела. Но мы больше не можем ждать, Игнасио. – Хана набирает воздуха в грудь, прежде чем продолжить: – У меня второй месяц задержка. В декабре или январе у нас родится ребенок. Я не смогу долго прятать живот, нам придется рассказать моему отцу и твоим родителям, а потом мы поженимся по всем правилам.
Хана говорит уверенно, твердо, она чувствует свою власть. Игнасио долго молчит, опустив голову. Потом встает, быстро пересекает комнату, подходит к окну и всматривается в море, как оно неустанно и бесшумно движется в кромешной темноте, как бьются волны о берег на пляже Санта-Хуста.
Почти минуту он молча и неотрывно смотрит в окно, отвернувшись от Ханы, покачиваясь из стороны в сторону, сжимая руки. Тишина начинает раздражать Хану. Он же без ума от нее: надарил ей одежды, сережек, подвеску. Он заваливал ее обещаниями, и она отдалась ему. Разве не так все должно быть? Разве это не обычно так бывает? Что же она сделала неправильно? Может, она и сама уже догадывается.
Игнасио не смотрит в ее сторону, его взгляд устремлен в ночную темноту за окном. Когда он наконец пытается заговорить, сначала его хватает только на шепот.
– Да ты просто шлюха, – произносит он вполголоса.
От неожиданности Хана застывает.
– Как? Что… что ты сказал?
– Ты просто шлюха, вот что я сказал. Хотела, сука, заполучить богатенького? – Игнасио повышает голос, подходит к Хане, встряхивает ее: – Убирайся откуда пришла, красотка. И молись, чтобы тебя не выкинули с работы, а от этого, – он указывает на ее живот, – можешь избавиться.
Хана на грани обморока. Игнасио никогда не разговаривал с ней так, она даже не могла припомнить, чтобы он с кем-то вел себя неуважительно. Он всегда со всеми вежлив, даже когда отпускает саркастические комментарии. Всего несколько минут назад он с ней переспал. Он говорил, что любит ее. Хана ничего не понимает, Клара ведь уверяла, что все получится. Голову сжимает обруч боли, и звон такой, словно в ушах разрываются снаряды.
Хана начинает говорить – медленно, не понимая, что чувствует. Все тело охватывает дрожь, от живота до горла, руки и ноги немеют.
– Я… как я могу от этого избавиться? Это же ребенок. Наш ребенок.
– Наш? Точно наш? А не от рыбака ли ты понесла, от того, что заявлялся к нам в Сантильяну? Ты меня за идиота держишь, Хана? Думаешь, я не понял, что он тебе уже хорошенько вставил?
– Я, я никогда… Но ведь он просто пришел с моей сестрой, принес письмо от отца и тот сыр…
– Заткнись, дай мне подумать. – Игнасио принимается ходить кругами по комнате, подносит руки к губам, словно в молитве, хотя и сыплет проклятиями. – Опять, опять, опять, мать твою, только не это.
– Опять? – спрашивает Хана и, не отдавая себе отчета, разражается рыданиями, в ужасе видя, как нежданная жестокая волна смывает ее песочные замки.
Игнасио тяжело дышит. Смотрит на нее.
– Послушай-ка меня, Хана. Я все буду отрицать, поняла? Я все буду отрицать. Как думаешь, кому из нас скорее поверят?
