Всё бы было хорошо с моим африканским кактусом, если бы не маленькая деревянная табличка, растущая в его тени. Она росла очень быстро, и чем больше становилась, тем шире открывались мои глаза. Табличка была на немецком, но понять ее было несложно. Сквозь темные очки я прочел: «ACHTUNG! MINEN!»
Я не отпрыгнул, не пошевелился – я боялся что-либо предпринимать. Надо было как-то спасаться, но любое неосторожное движение могло привести в действие фугас. Я крикнул водителю, что попал в затруднительное положение. Что я стою посреди минного поля. Его, похоже, это позабавило, однако мне было не до смеха. Я не решался пойти обратно по своему следу, потому что мины, не сработавшие с первого раза, теперь могли передумать и взорваться. Я уговорил водителя привезти кого-нибудь с миноискателем.
Я попался в западню со спущенными штанами. В таком виде я и бросал вызов смерти, стоя рядом с глупым кактусом среди безжизненной, беззвучной пустыни, пригвожденный к песку. Даже мой некролог был бы неприличным.
Спустя несколько часов водитель вернулся с саперами и фотокорреспондентом «Life». Пока меня разминировали, парень из журнала снимал. Он сказал, что нашу атаку отложили, так что фотографии со мной будут, несомненно, самыми интересными за этот день.
Роммель с помощью ударной танковой дивизии «Герман Геринг» остановил наше продвижение. Разочарованным журналистам пришлось вернуться и разбить лагерь в небольшом оазисе в нескольких милях от Гафсы.
К вечеру уже весь этот лагерь знал о моем происшествии. Корреспондентам еще нельзя было писать об остановленной атаке, поэтому мое небольшое приключение стало самым популярным сюжетом в отделе «писем с фронта». Наблюдая за тем, как журналисты строчат письма своим женам и возлюбленным, я вспомнил про Пинки. Но к счастью, я не знал ее адреса. Я не был уверен, что это достаточно захватывающая история.
Около полуночи генераторы, питавшие электричеством лагерь, закашлялись, и мы отправились спать. Я убедился, что в том уголочке Сахары, где я намеревался провести ночь, нет фугасов и клопов, и уснул, не желая смотреть никакие сны. Но я все-таки увидел сон. В нем были красные и зеленые всполохи в темном небе, раскаленные пули, разрывающиеся бомбы… полный набор фантастических видений. Я перевернулся на другой бок.
Проснувшись утром, я обнаружил, что надо мной нет палатки. Ночью лагерь бомбили. Взрывной волной унесло все палатки, но никто не пострадал. На меня смотрели с завистью и восхищением: во время ночного налета я даже не пошевелился. Эпизод на минном поле был забыт и прощен.
Билл Лэнг из «Time» и американский военкор Эрни Пайл взяли меня в свой джип. Оба были ветеранами североафриканской кампании. Они пообещали найти ровно столько войны, сколько мне потребуется для хорошего самочувствия и хороших фотографий. На сей раз путь оказался короче, а дорога – значительно лучше. Мы ехали в Эль-Гуэттар, где 1-я пехотная дивизия сдерживала основной удар немецкой контратаки.
Войны нашлось немало еще до того, как мы добрались до фронта. Немецкие самолеты постоянно обстреливали дорогу, так что каждые несколько минут нам приходилось останавливать джип и прыгать под откос.
ЭЛЬ-ГУЭТТАР, ТУНИС,
Скучно, скажем прямо, не было, но я не сделал ни одной фотографии.
Биллу и Эрни надо было в штаб дивизии, а мне не терпелось начать снимать, поэтому дальше я отправился пешком. Мои спутники сказали, чтобы я шел прямо, пересек два маленьких джебеля (так арабы называют свои холмы) и спрятался в вади (это арабская долина). «Спросишь у любого встречного, где тут война, – успокоили они меня, – небось не пропустишь».
Я нашел и джебели, и вади. 16-й пехотный полк занял хорошую позицию – солдаты писали письма и читали книжки в глубоких окопах. Я поинтересовался у них, где тут найти войну. Они показали на следующий джебель. Как только я попадал в вади, мне показывали на джебель, а с каждого джебеля отправляли в вади.
Наконец на вершине самого последнего и самого высокого холма я обнаружил около пятидесяти солдат, предававшихся безделью и разогревавших банки с консервами из своих пайков. И ни капли энтузиазма на лицах. Я подошел к лейтенанту и спросил, где тут стреляют. «Сложно сказать, – ответил он. – Но мой взвод продвинулся дальше всех вглубь фронта».