ВЕНАФРО (ВОЗЛЕ КАССИНО),
ВОЗЛЕ КАССИНО,
В декабре я уже взбирался по крутым склонам горы Пантано. К ее вершине 34-я пехотная дивизия шла неделю, а то и две. Высоту взяли накануне моего прибытия. Убитые лежали на склоне, их еще не успели похоронить.
Окопы через каждые пять ярдов. В каждом – по крайней мере один мертвый солдат. Вокруг трупов разбросаны оборванные, мокрые обложки книжек, пустые консервные банки из боевых пайков, полинявшие обрывки писем из дома. Путь мне преграждали тела солдат, осмелившихся покинуть свои окопы. Их кровь засохла и порыжела, смешавшись с опавшими листьями.
Чем выше я забирался, тем чаще лежали трупы. Смотреть на это я больше не мог. Я шел, спотыкаясь, вверх и как идиот повторял: «Хочу в белых штиблетах и штанах гулять под солнцем Калифорнии». У корреспондента Капы начинался военный невроз.
С ноября до самого Рождества 5-я армия не прошла и десяти миль, зато зарылась дюймов на десять в грязь. Белье под формой, которую я не снимал все это время, одеревенело. Фотографии получались грустные и бессмысленные, как сама война, и не было никакого желания отправлять их в редакцию. За два дня до Рождества я решил, что с меня (и с 5-й армии) довольно. Я знал, что исход войны будет решаться не в Италии. Ходили слухи, что штаб Эйзенхауэра вернется в Лондон и что Черчилль не может более откладывать открытие второго фронта.
Я решил отправиться обратно в Неаполь, сменить белье и рвануть за войной в Лондон. Спустившись с гор, я отметился в штабе 45-й дивизии, распрощался и попросил отвезти меня на джипе в Неаполь.
Штаб дивизии состоял из ям, вырытых в грязи и накрытых тентами. В палатке 2-го отдела кипела работа. Все наблюдали, как два сержанта рисуют синие и красные квадратики на карте военных действий. Меня это совершенно не интересовало. Единственное, что мне было нужно, – это джип. Полковник подтащил меня к карте и объяснил, как войска с фланга обойдут Кассино и освободят дорогу на Рим. «Очень интересно», – сказал я и попросил выдать мне джип. Полковник обиделся и сказал, что я пожалею, если уеду. Я ответил, что я и так уже печален и жалок, а еще очень устал и давно не мылся.
Полковник понял, в чем дело. Он позвал капитана. Тот взглянул на меня, фыркнул и отвел в хозяйственную палатку. Он откинул полог, и взору моему предстали бесценные сокровища. Капитан выудил набор свежего исподнего, чистую форму, пару ботинок и бутылку шотландского виски. Потом пришел дневальный с тремя касками горячей воды. Меня помыли, побрили, одели и залили последние сомнения стаканом виски. Похоже, 45-я дивизия ужасно хотела, чтобы ее фотографии попали на страницы «Life».
Той же ночью меня отвезли в передовой штаб 180-го пехотного полка, и в 4 утра понеслось…
Ночная атака начинается не слишком зрелищно. Бойцы берут свое снаряжение и выходят, стараясь двигаться как можно тише. В темноте ни черта не видно, слышен только скрип ботинок идущего впереди тебя. С каждым шагом ноги становятся все тяжелее, от страха внутри все сжимается. Пот на лице смешивается с утренней росой, и ты начинаешь вспоминать все теплые и уютные комнаты, в которых когда-либо бывал.
Через несколько часов ты уже радуешься любому безопасному месту, даже самому неуютному. Появляется непреодолимое желание сесть, укрывшись за первой попавшейся скалой, и закурить. Но ты ведь не трус, а потому не останавливаешься у скалы и идешь дальше, хоть и знаешь, что потом будешь жалеть об этом.
Первый луч солнца – сигнал к началу операции. Наша артиллерия сразу же начинает обрабатывать позиции противника, приободряя нас и, возможно, даже нанося некоторый урон немцам. Но, к сожалению, немцы от них просыпаются. Их лейтенант, стоящий на вершине холма, берет бинокль и поднимает трубку полевой рации. Немецкая артиллерийская батарея попадает снарядом прямо в середину нашей колонны. А по сведениям 2-го отдела, в нашем секторе артиллерии вообще не должно быть.
Все бросаются в грязь и перестают мечтать о доме. Перестают гадать, где бы они сейчас были, если б не война. Рассеиваются последние сомнения в том, что впереди действительно немцы.
До вершины по-прежнему две тысячи ярдов, и оставаться на месте не менее опасно, чем идти вперед. Поэтому с каждым снарядом мы падаем в грязь, потом поднимаемся и, согнувшись, бежим вперед и вскоре снова бросаемся в грязь. Потом кто-нибудь кричит, зовет санитаров, и каждый уверен, что следующим закричит именно он.