Затем она долго шла пешком, с перерывами и отдыхом в пустынных местечках, коими изобиловал Бермонт. Дошла до какого-то поселения, села на автобус в столицу. Туда Полина добралась на третьи сутки после своего ухода от группы. Много бродила по кривым улицам и переулочкам Ренсинфорса, отмечая тупики, гуляла по дворам – проходным и нет, – а иногда и по крышам. Особенно по крышам домов, окружавших замок королевской семьи Бермонтов. Собственно, на одной из них Полли и обосновалась, ночуя на чердаке, питаясь сухпайком и прячась от жильцов. Можно было снять номер в гостинице, но это означало оставить след. А ее учили, что следов должно быть как можно меньше.
План дворца Полине тоже передали, и она сверяла его с возвышавшейся в отдалении громадой. И, хмурясь, находила несоответствия. Серьезные несоответствия.
Ей бы предварительно попасть внутрь, присмотреться, понять, как что расположено, наметить пути отступления. Изучить систему охраны, движение патрулей, понять, кто где живет. Но на это не было времени. Приходилось действовать на свой страх и риск.
Вот Полли и рискнула, понадеявшись на свою удачу и на то, что провалов у нее до сих пор не было. Но все бывает в первый раз, увы. Жаль, что первый раз случился именно на этом задании. Жаль, что она была так самонадеянна.
Полину стала колотить дрожь, сильно ныли раны, и она, преодолевая брезгливость, все-таки перенесла кучу одежды на топчан, закуталась в нее. Стало чуть теплее, и она заснула.
Следующие несколько дней Полина не запомнила. Раны воспалились, покраснели, стреляли болью. Ее лихорадило, тело то горело огнем, то било ознобом, холод тоже сыграл свою роль – она начала кашлять, заходясь длительными приступами и чувствуя, как мучительно болит где-то под ключицами.
В редкие моменты просветления Полина пробовала перекинуться, но сил не хватало. Держась за стены, добредала до бочки с водой и буквально лакала оттуда – нужно было использовать обе руки, чтобы не упасть. У нее не имелось того, чем можно добыть огонь, и того, чем можно открыть банки с консервами, и принцесса долго колотила по одной из банок ржавыми граблями, пока та не лопнула. Но съесть содержимое Полина так и не смогла – оно явно было просроченным.
Во рту постоянно стоял привкус крови, желудок болел от голода, ее ломало, выкручивало жилы, и сил не было даже рыдать. Полли много спала, но сны были невнятные, болезненные, они играли с подсознанием, иногда возвращавшим ее в спальню Демьяна Бермонта. В них он жестко рвал ее на части клыками, и она кричала и захлебывалась, а тело отдавало лихорадочной болью и жаром. Или, наоборот, гладил, и целовал, и смотрел своими темными глазами, и она задыхалась, чувствуя боль за грудиной, и жадно ловила ртом воздух. Или кружил ее, взяв за руки, как в детстве. А может, это просто кружилась измученная болезнью голова.
Много лет назад, когда королевский дом Бермонт приехал к ним с визитом, Полли как-то сразу прониклась к Демьяну любовью. Ей было восемь, ему восемнадцать, но это не мешало маленькой Пол бегать за ним хвостом, кричать дразнилки, требовать себя катать и развлекать. Он поначалу избегал ее, но потом, видимо, понял, что это его персональный демоненок, и принял свое превращение в большую игрушку с не свойственным королевским особам смирением. А как тут не смириться, когда она, в очередной раз догоняя наследного принца соседнего государства в парке, с разбегу обхватывала руками-ногами его ногу, висла на ней, закрывала глаза и кричала, что не отпустит, пока он с ней не поиграет.
Да, ну и чудовищем же она была!
Через год она узнала, что ее личная игрушка готовится стать королем Бермонта. Отец Демьяна погиб в горах, и ему пришлось принять на себя всю полноту власти.
Мама не взяла Пол на коронацию, строго объяснив, что умрет со стыда, если дочь там что-нибудь вытворит, и четвертая принцесса рыдала, умоляла, клялась быть хорошей девочкой, но королева была неумолима. Одно дело – прыгать на спину молодому парню, пусть и наследному принцу, и совсем другое – королю. Так можно и дипломатические отношения порушить, а Бермонт и так был специфическим соседом.
Пол долго не успокаивалась после, дулась на мать, и только обещание взять ее с собой в Бермонт, когда она начнет выезжать в свет, примирило ее с ситуацией.
Но, увы, сбыться этому не было суждено.
Могла ли она подумать, что они встретятся вот так?
Боги, как же стыдно!
Полина просыпалась, лежала, слабенькая, скорчившаяся, и думала. Хотелось, чтобы все это быстрее закончилось. Но только бы не умереть здесь, одной, среди этой грязи и вонючей одежды. Как расстроятся сестры и отец! Если ее найдут когда-нибудь, конечно.
