Оставшиеся дни лета были омрачены предстоящим расставанием. Мы с Элизабет старались не затрагивать в разговорах между собой тему её отъезда, но тень скорого прощания стремительно приближалась к нам, заставляя наши сердца сжиматься от тоски и печали.
Тётушка Мод неустанно рассуждала о будущем прибытии в поместье гувернантки для меня и личной камеристки для моей матери, намереваясь дать объявление в «Таймс», «Дейли телеграф» и «Дейли мейл», как только они с кузиной вернутся к себе в Уотер-хаус.
И вот, в середине сентября, мы с матерью сопроводили тётушку Мод и кузину Элизабет на железнодорожную станцию. Отец, будучи, как всегда, занят, сердечно распрощался с родственницами в гостиной поместья и торопливо покинул нас. К моему удивлению, тётушка крайне почтительно поблагодарила моего отца за гостеприимство, имея при этом виноватый вид, так не вязавшийся с её горделивыми чертами лица. Прощаясь с Элизабет, мы напомнили друг другу о нашей клятве и пообещали писать подробнейшие письма.
С наступлением осени погода окончательно испортилась – серые тучи затянули небо, а затяжные дожди принялись выстукивать свою однообразную заунывную песню. После тёплой весны и чудесного лета, заполненного играми и прогулками, тишина опустевшего дома и непрекращающийся с утра до вечера унылый дождь сделали все дни для меня одинаково тусклыми.
Уступая моим настойчивым просьбам, мать со вздохом присаживалась за ломберный столик возле камина, но играть вдвоём в Великую игру Нового завета было совсем не так весело, как вчетвером. Нам обеим не хватало жизнерадостной напористости и природной лёгкости нрава, которыми обладала тётушка Мод, отчего игра заходила в тупик и мы обе испытывали неловкость и смущение. Сейчас, когда я выросла, мне часто думается, что молчаливое обожание, которое я питала к своей матери, и настойчивое следование за ней по пятам на самом деле изрядно донимало её и иногда даже вызывало досаду.
Миссис Дин и Абигайль с Мэри тоже слегка загрустили, привыкнув за несколько месяцев к неусыпному контролю со стороны тётушки Мод, имевшей вполне определённые взгляды на стандарты, которым должна соответствовать прислуга в поместье уровня Хиддэн-мэнор. Моя же мать вряд ли обращала внимание на то, с какой тщательностью вычищены каминные решётки и вовремя ли подан завтрак. Пышно обставленные чаепития с тремя разновидностями сдобных лепёшек и лимонными пирожными прекратились, и освободившееся свободное время слуги тратили на то, чтобы всласть посплетничать о Сьюзен, недавно уволенной своей хозяйкой, и о безутешной миссис Гриффит из Лидфорда, у которой бесследно пропала младшая дочь.
Кровать, на которой спала Элизабет, так и не перенесли из моей спальни, и вечерами, свернувшись клубком под одеялом, я с грустью смотрела на неё, сдерживая набегающие слёзы. Тогда же мне опять начал сниться изнуряющий меня кошмар, в котором круглоглазое существо с длинным клювом неутомимо преследовало меня. Этот сон вызывал во мне такой сильный ужас, что иногда я просыпалась от собственных отчаянных криков.
Однажды я решила поделиться рассказом об этом с нянюшкой Бейкер, в надежде найти у неё так необходимое мне сочувствие. Но на няню мой рассказ произвёл крайне неблагоприятное впечатление. Дослушав до конца, она сухо произнесла:
– Знаете что, маленькая мисс, не говорите-ка больше никому о том, чего мне рассказали. Нормальным людям такие вот сны по ночам не снятся. Человек-птица! С клювом! Вас послушать, так это сам дьявол во плоти гоняется за вами ночью. И вообще, – нянюшка понизила голос и приблизила ко мне своё старое морщинистое лицо, – если будете всем про такое рассказывать, кто-нибудь возьмёт да и сообщит доктору. А доктор отвезёт в больницу и запрёт там, как мою племянницу. И волосы острижёт!
Ужаснувшись подобной перспективе, я больше никогда и ни с кем не заводила разговоров о чудовище, преследующем меня, со временем смирившись с кошмаром, порождённым моим разумом и не желающим меня покидать.
В начале октября мать получила долгожданное письмо от тётушки Мод. В нём сообщалось, что её стараниями для меня найдена гувернантка с отличными рекомендациями и безукоризненной репутацией, а для моей матери горничная-француженка, которая много лет служила камеристкой у знатной лондонской леди Хелен Стюарт. И гувернантка, и горничная были согласны на переезд в графство Девон, и должны были появиться в течение ближайшего месяца.
В последующие недели эта новость была главной темой для сплетен на кухне. Миссис Дин, питавшая необъяснимую неприязнь к каждому, в чьих жилах текла хотя бы малая толика французской крови, называла новую прислугу «мадам Расфуфыр» и предупреждала Абигайль и Мэри, что новая горничная непременно будет задирать перед ними нос. По отношению к моей гувернантке в кухне также наблюдалась некоторая настороженность, но это больше по той причине, что миссис Дин никогда не служила в домах, где жила образованная прислуга.
Абигайль, которой всё ещё не давало покоя её прошлое стремительное, но кратковременное возвышение, однажды категорично заявила:
