– Думаю, что она бредила, Бетти. Болезнь изнурила её тело и сломила её дух. Она непрестанно плакала, просила прощения, говорила, что очень виновата передо мной. Иногда, как мне отчётливо показалось, она принимала меня за мою мать. Тётушка Мод всё время жалобно повторяла: «Джинни, я так виновата перед тобой, так ужасно виновата!» Как-то раз, в минуту просветления, она схватила меня за руку и твёрдо произнесла: «Ты плохо знаешь своего отца, Маргарет. На самом деле он совсем, совсем другой человек». В шкатулке, которую она завещала мне, находилось несколько дюжин писем от отца. В них он просил меня вернуться или хотя бы приехать навестить его. Не знаю, зачем ему это было нужно.
Во время того, как Маргарет говорила всё это, я не отрываясь смотрела на её лицо. Мои руки задрожали, мне пришлось проглотить ком в горле и отвернуться, чтобы не прервать её и не наговорить ей колкостей.
Я тщетно старалась сдержаться, но, не сумев сделать это, высказала в тот день кузине всё, что накопилось у меня в душе. Глубокая обида и постоянная изнуряющая ревность к негодяю Крингелю развязали мне язык.
– И ты… всё это время ты скрывала от меня последние слова моей матери? Ты понимаешь, что они касаются меня напрямую?! Они принадлежат мне! Ты стала совсем другая, злобная, чёрствая! И это всё из-за него, я знаю! – для меня явилась такой неожиданностью подобная скрытность, что я не могла найти нужные слова для выражения своих чувств, и Маргарет, несомненно, поняла это.
В голове не укладывалось, что кузина была способна столь длительное время скрывать от меня эти события. Мы всегда были неразлучны, мы делились друг с другом всем – мыслями, чувствами, надеждами и страхами. По крайней мере, я так думала.
Прогулка была безнадёжно испорчена, бумажные свёртки миссис Дин с заманчивым содержимым так и не были вскрыты. Когда мы вернулись в поместье, между нами выросла ледяная стена молчания, растопить которую не желала ни одна из нас.
И вот закономерный итог – я держу в руках письмо, читая которое мне неудержимо хочется рыдать.
