Пробарахтавшись порядочное время, б'oльшая часть которого ушла на то, чтобы швырянием снежков и угрозами держать воронье в отдалении, он наконец выполз из своей белоснежной могилы.
Сьера Бальдур выбрался на поверхность, однако полностью от снега еще не избавился. Пока лавина несла его с собой, снег набился между одежек и даже под них – на голое тело, и теперь начал таять и заструился по коже леденящими ручейками: из-под подмышек, по груди, по спине и дальше вниз – в обувку.
Священник тихо порыкивал, пока вода согревалась на его избитом лавиной теле.
Он принялся обдумывать дорогу домой. Похоже, ему нужно держаться скального пояса, следуя на запад – до самой расселины… Или отправиться в противоположном направлении и попробовать пройти вдоль реки Мьядарау… Или… Из-за птичьего гвалта святому отцу не удавалось удержать в голове ни единой целехонькой мысли. В'oроны слонялись вокруг, корчась от голода, перекатывались на спину, каркали и колотили по мерзлому насту крыльями.
Сьера Бальдур пригрозил им кулаком и заорал:
– Да заткнитесь вы, или я отпалю вам ваши чертовы б'oшки!
Слуги, жившие в его хуторском доме в Дальботне, знали такое средство от головной боли: они сжигали в котелке воронью голову, смешивали пепел с крепким щелоком, а мешанину затем намазывали на больное место и держали до тех пор, пока боль не утихала.
Как ни странно, на этот раз воронья парочка послушалась. Птицы вдруг враз замолкли, подпрыгнув, поднялись над снежным полем и легко, ни разу не взмахнув крыльями, слетели с края горной чаши. Там их подхватил воздушный поток и увлек за собой в голубую высь.
Вот теперь они были красивые.
Сьера Бальдур энергично прохаркался, собираясь плюнуть вслед воронью, но прежде чем он успел избавиться от плевка, сверху над ним послышался низкий свистящий звук. Быстро оглянувшись через плечо, священник обшарил взглядом Восточный пик: теперь оттуда исчезла уже и верхняя половина снежного наноса.
В то же мгновение лавина явилась к сьере Бальдуру на свидание. Треснув священника в спину, она столкнула его с выступавшей на склоне каменной чаши. Он проехался головой по ее острой кромке, и та, задрав на макушку вязаную балаклаву, отхватила от его упитанного затылка порядочный кусок мяса.
Во время падения с чаши сьера Бальдур успел подумать, что, возможно, меньше повредится, если его тело будет совершенно расслаблено. Когда же он наконец долетел до склона, то лишь на самую малость замер на месте, а потом понесся с лавиной вниз, вдвое быстрее прежнего, и теперь – головой вперед. Решив, что, видимо, пришел его последний час и что надо бы хоть как-то воспротивиться судьбе, он старался все время держать голову поверх лавины, высовывая ее из снега, насколько это было возможно.
Ему казалось, будто вокруг бушует буря. Других неудобств он не испытывал. Пока не стало трудно дышать…
Чуть погодя его адская скачка вниз по мерзлому склону закончилась. Это случилось, когда лавина, долетев до земли, вздыбилась, как морская волна у скалистого берега, и, пробив ледниковую морену, со всего маху всадила священника в грот наподобие чуть удлиненной ниши, образовавшийся там под конец ледниковой эры, когда ползучий ледник, нахлобучившись на каменное основание, выволок из него тридцатиметровую цельную глыбу.
Другими словами, сьера Бальдур очутился в пещере под ледником. А вход в нее, навалившись всей своей тяжестью, плотно запечатала снежная лавина.
Сьера Бальдур лежал в снегу, на спине. Его левая нога была согнута в колене, а правая – торчала вверх, где-то на метр выше головы. Левая рука была тоже согнута и мирно покоилась на животе, а правая была как-то странно вывернута в сторону – ее тянула соскочившая с плеча и закрутившаяся вокруг локтя кожаная лямка сумки.
Не все было в порядке со священником, однако это его ничуть не беспокоило – он был без сознания.
А ему бы сейчас впору порадоваться, как хорошо он был одет. На охоту сьеру Бальдура собирала его мать, Науль Вальдимарсдоттир. На нем было нижнее белье из домотканого сукна – такого плотного, что, если его поставить, оно могло само стоять, нательная сорочка из заячьей шерсти, две вязаные кофты: одна потоньше, другая – теплющая, датские штаны, три пары вязаных носков и башмаки из тюленьей кожи с мехом. Поверх всего этого он также был одет в кожаные штаны и двубортную кожаную куртку с пуговицами из китовой кости. Но самое главное – Науль снарядила своего сыночка собственноручно связанным ею шарфом. Маскируясь от лисы, он повязал его себе на голову и благодаря такой экипировке потерял в первой лавине только немецкой работы шапку из козлиной кожи, сидевшую поверх всего, а во втором заезде шарф удержал на его голове балаклаву, хоть теперь и задранную на макушку.
За пазухой у священника, на его груди, лежала злополучная лиса.
