– Тебе известно, что сей злодей практиковал колдовство и поклонялся Тьме? – спросил пройдоху ловца мой адвокат.
– О да, да! – с готовностью солгал тот. – Я сам слышал, как он взывал к Тёмному!
– Слышал, и как ловец ничего не предпринял?!
Я обернулся к присутствующим, ожидая поддержки. Все молчали, однако по их лицам я понял: всё сказанное моим обвинителем будет принято на веру.
Вскоре после возвращения в темницу я окончательно перепутал день с ночью и потерял возможность следить за ходом времени, ибо мои регулярные кормёжки прекратились.
По мере того как накопленный за годы жирок покидал моё тело, нарастала тревога, связанная с ожиданием предстоящих пыток. Она не покидала меня ни на миг. Никто ещё и пальцем меня не тронул, но я всё время думал, как поведу себя, оказавшись в руках палача. Хватит ли мне выдержки, чтобы вести себя достойно, или я тут же начну вопить, как несчастное дитя, и признаваться во всём подряд, чего бы от меня ни потребовали?
Обдумывал я также и возможность обвинить в поклонении тёмному божеству эту суку Линию. Увы, мне это ничего не давало, ибо, как свидетель, не донёсший об увиденном ловцам, я всё равно оказывался виноватым.
Пребывание в холодной сырой темнице само по себе было пыткой. Вряд ли Линия, при всём её злобном воображении, могла бы придумать мне худшее место для ночлега. Теперь много я отдал бы за возможность провести ночь в тёплой постели в каморке над конюшней. Да что там, я отдал бы всё, что имел, за возможность поспать прямо в стойле…
Когда ловцы явились за мной, я не знал, день сейчас или ночь. Дверь распахнулась неожиданно, и в мои привыкшие к темноте глаза болезненно ударил свет факелов.
– Вперёд! – скомандовал голос. – Вытяни руки!
Я закрыл глаза и пополз на звук. Мои руки сковали кандалами, после чего меня подняли, потому что ноги меня уже не держали, и двое ловцов в своих балахонах с низко надвинутыми капюшонами, так походившие на земных средневековых инквизиторов, поддерживая меня под руки, повели в пыточную камеру. Один из них, разглядев отросшие корни белоснежных волос, не смог сдержать удивления:
– Гляди-ка, а парень поседел… Какое же надо иметь чёрное сердце, чтобы от ничегонеделания стать седым?
Свободной рукой он нарисовал в воздухе круг. Округлил себя и второй ловец.
– Сейчас Снук изгонит из него тьму.
Меня грубо втолкнули в дверной проём, и я чудом удержался на ногах. В пыточной камере нас уже дожидался ловец, назвавшийся моим адвокатом.
– Тебе снова предоставляется возможность признаться в своих преступлениях и избавиться от допроса, – промолвил он. – Я здесь, чтобы засвидетельствовать это.
– Признаюсь, что видел, как ты приставал к тому верзиле, кажется, его зовут Снук, – заявил я. – Признаюсь также, что видел, как эти двое страстно целовались, будто влюблённые мужчина и женщина. Признаюсь, что…
– Можете приступать, – сказал адвокат ловцам, ничем не выказывая, что задет моими оскорблениями.
Когда меня прикрепляли к дыбе, адвокат стоял рядом и, словно между делом, будто вёл обычную беседу, говорил:
– Тебе ещё повезло, что дело происходит в Калионе. Признаться, по сравнению с тюрьмами Сармы здешний застенок – это апартаменты.
Я почти собрался с силами, чтобы снова оскорбить его, но слова застряли у меня в горле: в этот момент сковывавшие руки цепи зацепили за крюк дыбы и меня стали поднимать, и поднимали до тех пор, пока ноги не оторвались от пола и я не повис на едва не вырванных из суставов руках. Из меня сам по себе вырвался нечеловеческий вой.
Адвокат вздохнул.
– Не желаешь ли ты рассказать, как обращённый сармиец, именуемый господином Фирузом, практиковал тёмные обряды?
Не помню, что именно я ответил, но, по-моему, мой ответ разозлил адвоката, одновременно порадовав моих мучителей. Палачи не любят, когда их жертвы легко и быстро во всём сознаются, ведь это лишает их возможности демонстрировать своё искусство. Не помню я и всего, что они со мной делали: в какой-то момент я обнаружил себя лежащим на спине, рот удерживала открытым деревянная распорка, а в горло была вставленная скрученная льняная тряпица. На неё медленно лили воду. Дышать я хоть с трудом, но мог. Вода поступала в желудок, он уже был переполнен, и я отчётливо понимал, что вот-вот лопну.
Вместо этого меня вырвало так, что я чуть не задохнулся. А вот облевать адвоката я, хоть и надеялся, не смог – тот, видно привычный к такой процедуре, ловко отступил в сторону.
Снова тьма. Капли, одна за другой, с потолка. Новые пытки. Вопросы, остающиеся без ответа. Я так слаб, что ловцам приходится вытаскивать меня из темницы и волочить по коридору в пыточную камеру, где уже поджидает дыба и Снук.
Моё тело заранее предчувствует пытку: я ощущаю боль и кричу прежде, чем они успевают ко мне прикоснуться.
