Девушка замолчала, опустив взгляд, и Берен сквозь собственную растревоженную боль вдруг ощутил, как в Тари всколыхнулось что-то густое и тёмное, словно нефть, комом подступило к горлу девушки, а в самом Берене отозвалось душной горечью.
– А мне – двенадцать, – заговорила Тамари, не поднимая глаз, – когда соседская девочка перекинулась и влезла в наш дом, выбив стекло. Родителей не было, а сестра со своим тогдашним ухажёром – будущим отцом Эли – бросились наутёк, забыв обо мне.
Фургон вильнул, Берен сжал руль так, что побелели костяшки пальцев.
– Я была в детской и слышала, как грапи пробралась в комнату. В темноте мы не видели друг друга, но точно ощущали присутствие: она – еды, я – смерти. – Тамари замолчала.
Где-то внутри – и Берен уже не мог разобрать, где – то ли в сердце, то ли в голове у него разрасталась удушающая вязкая тьма. Он словно сам на миг стал той двенадцатилетней Тари, которая вдруг со всей чёткостью осознала: никто не пришёл её спасти. И уже не придёт. Никто её не спас – вот так вот всё и закончится. И необъятный ужас затапливал маленькую тщедушную фигурку с двумя чёрными косичками, сжавшуюся в комочек на полу между спинкой кровати и комодом…
Воспоминания пульсировали в голове Берена, словно кровь под прижимающими рану пальцами, заполняли всё его существо. Воспоминания, пропитанные кровью, её в них слишком много, она везде – и капает ему на руки ещё откуда-то сверху.
– Тварь оставила мне шрам, – продолжила девушка. – Метку. Памятку. Она бы убила, если бы солдат из зачистки в последний момент не закрыл меня собой. И не всадил в неё с десяток пуль. Она была маленькой, и ей хватило…
Вот откуда связь. У них общая «памятка», одна на двоих. У Тамари – под рёбрами. У него – на лице и предплечье. И сейчас шрамы горели огнём, а тьма продолжала разрастаться и в нём, и в Тамари, затапливая обоих. Берен судорожно вдохнул – он уже почти захлёбывался этой тёплой густой субстанцией, но остро ощущал, что в его теле – лишь малый отголосок того, что происходит в душе Тамари.
– Тормози! – выдавила она.
Девушка дышала часто и неглубоко, лицо её было бледным и застывшим, лишь острый излом чёрных бровей выдавал внутреннюю боль и отчаянную попытку держать её под контролем.
– Тормози! – повысила голос Тамари, и Берен съехал на обочину.
Девушка выскочила из машины, отбежала на пару шагов и упёрлась ладонями в сосновый ствол, низко склонив голову. Водопад тёмных мягких локонов скрыл её лицо, но и не видя её глаз Берен отлично понимал,
Но этот мрак ему не принадлежал. Он клубился в Тари, терзая её ещё больше, чем Берена. И тут егерь понял, – не умом, но каким-то внутренним чутьём, – что необходимо, жизненно необходимо забрать его у девушки, забрать и выпустить вон. Только так можно справиться с этим кошмаром: став его хозяином, носителем. Власть над ним появится только тогда, когда ужас станет своим собственным, да и переживать свои страдания Берену было бы легче, чем разделять чужие, неуправляемые.
Он сам не понял, как это случилось. Даже не заметил, как вышел из фургона, как догнал Тари и привлёк её к себе, обняв большими ладонями её лицо. Он очнулся только тогда, когда его губы коснулись её губ, слегка их приоткрыли, и в Берена хлынула невидимая солёная чернота.
Произошедшее не было поцелуем, и Тари ощутила это сразу. Они оба застыли, соединившись губами, и Тамари чувствовала, как ослабевает мучительная обжигающая теснота в груди, исчезает из горла густой, пропитанный солью и горечью ком, и вот она уже может сделать вдох, хотя секунду назад ей казалось, что так и умрёт от удушья, беспомощно хватая ртом воздух.
