Кровь бросилась ему в голову, и стало страшно – так трудно давался этот разговор. Но сказал он все достойно – трезво и твердо. И, чтобы не надоедал звонками недоумевающий подрядчик, чтобы не стояло в глазах лицо Сашеньки, чтобы, не дай бог, не прозвонился самодовольный Ленька Дашков, он отключил мобильник намертво. Где-то он читал, как люди, прожившие много лет вместе, навсегда расстались из-за неосторожно сказанных слов. Тогда ему это казалось выдумкой досужего писаки. Но жизнь, как говорится, все расставляет по местам…
Все дальнейшее Леха Летуев – неудачливый сын, неудачливый муж, неудачливый любовник – делал на автопилоте. Зная заранее, что и как произойдет в трех жизнях снова связанных летучей нитью судьбы, но не в силах ничего изменить, ничему помешать. Он знал, что Сашенька – его Сашенька Данилина – швырнет в сердцах трубку, сорвется с работы, ринется к Леньке Дашкову. Знал, как она застучит кулачками в его накачанные плечи, закричит и захлебнется словами. Знал, как недовольно и растерянно оттолкнет ее Дашков – еще бы, такой жирный куш сорвался! Знал, как похмельный Дашков наводнит шестерками его стоянку, и подъезд, и даже площадку возле квартиры. И знал, что успеет: спокойно собраться, уложить документы и деньги. Позвонить по домашнему паре настоящих, еще институтских, друзей – чтоб забирали его через недельку по известному только им адресу. Затариться могучими запасами спиртного в «Пятерочке» на первом этаже дома – и пилить на старые, родительские, шесть соток, где он специально для таких случаев утеплил дачный домик: не позориться же перед партнерами.
Обычно друзья забирали его, невменяемого, сдавали в уютную знакомую больничку в отделение неврологии на Пироговке. Называлось это: «командировка». После этого Летуев «выходил в мир» в приличном виде, трезвый и закодированный. Хватало, как правило, надолго.
Никто, кроме бывшей жены, и знать не знал об этой стороне его жизни. Тем более что и сам Леха поверил: с Сашенькой такое никогда не повторится. Эх, любит не любит, плюнет – поцелует…
Летуев в этот раз собрался как-то прочно и надолго. Даже бритву взять не забыл. Выруливая на третье кольцо, он уже уходил в свое Зазеркалье. Заехав на дачный участок, аккуратно поставил «Лендкрузер» в гараж. И прямо на веранде дачного домика совсем один распил первую бутылку, открывая самый суровый в своей сорокалетней жизни запой…
И все-таки в этот раз – хоть в чем-то! – Лехе Летуеву повезло. Стоял промозглый, сырой и противно теплый, совсем не зимний, ноябрь. Больничка оказалась переполненной, и, оговорив с друзьями сумму, его поместили в «люкс» – одиночную палату. Леха, выведенный к тому времени из запоя, не возражал. Денег хватало, а видеть людей ему решительно не хотелось. Одиночная палата люкс находилась рядом с двухместной, на первом этаже, в помещении так называемой «реанимации», предназначенной для особо буйных и неуправляемых клиентов. Бывали здесь и «наркоши». Так получилось и на этот раз. Впрочем, вели они себя тихо, к Лехе не приставали – боялись, выглядел он жутко. Соблазнительным «планчиком» тайком не баловались – и вообще казались примерными пациентами. Прямо как в тюрьме: «твердо встали на путь исправления»!
Первые дни, под действием нейролептиков, Летуев слабо ориентировался в окружающем мире. Вначале у него даже не ладилось с координацией движений – ходил и падал, благо палата совсем небольшая. Мозги тоже работали «на тормозах». Смутно помнилось, что заходили оба друга – тех самых, настоящих, – и что их не пустили, передали только ему записку со словами ободрения. И еще постскриптумом: «А чтоб ты не опускал хвост, мы надыбали в Интернете стишата – может, они помогут!
Как станут пускать, навестим. И не сомневайся: мы – могила!»
