— Дорогая, не плачь, — вскрикнул Беловук, и торопливо дернувшись с кресла, в два шага покрыл расстояние до кровати Лины, присев на нее, и заключив мою девочку в объятия, схоронил ее всю на груди. Несомненно, сняв волнение и словно окатив меня потоком холодной воды. Так, что я мгновенно потух, не успев дослать поток любви к артериям, узлам, всего-навсего нейронным связям моей любимой, и тем сообщить, что я здесь, что люблю. Впрочем, Беловук (надо отдать ему должное) проявил привычную заботу и не стал лезть с поцелуями к Виклине, в том очередной раз, показывая себя как высоконравственного человека.
— Прошу тебя, дорогая, не волнуйся. Сейчас это не допустимо, — воркующим голосом, погасившим в нем всякую басистость, произнес он, лишь мягче прижимая к своей груди голову Лины, и слегка придержал ладонью ее спину. — После перенесенной болезни необходим покой. Все-таки транзиторное нарушение мозгового кровообращения в таком юном возрасте и при нашем уровне лечения не опасно, однако, не желательно. И почему, я тогда не довел тебя сам до комнаты в корпусе? Это я виноват в случившемся, потому как надо было тебе объяснить, что до диагностики любые поездки противопоказаны.
— Нет, ты ни в чем не виноват, — отозвалась очень ровно Виклина, и я к собственному удивлению понял, что она сейчас станет врать. Так как это присуще людям Земли, но никак ни радуженцам. — Просто Каля и Земко предложили встретиться и прогуляться, и я согласилась. Я забыла им сказать, что мне вредно путешествие по канатной дороге, так бы мы поехали на автомобиле.
Это не просто была ложь.
Это было нечто иное.
Словно Лина знала, кто повинен в ее болезни и прикрывала его проступок. Вернее, его наглое перемещение, подмену в ее же теле. И если раньше я испытывал раздражение в отношении Беловука, прижимающего к себе мою девочку, то сейчас, так-таки, взорвался гневом в отношении себя…
Себя, как оказалось, источника болезни Лины.
Потому как та самая волнительная поездка на канатке и спровоцировала у Линочки транзиторное нарушение мозгового кровообращения, подвергло опасности ее бесценную для меня жизнь. Если бы я только мог сейчас надавать себе по морде, несомненно, это сделал, а так лишь тягостно дернулся, видимо, затем, чтобы в следующий миг воспринять слова любимой:
— Я не договорила, Вук, прервавшись. Но я должна… Должна объяснить тебе собственную трусость. Ведь я впервые струсила, скрыла правду и тем доставила такую боль тебе. Тебе, самому замечательному человеку. Однако сейчас я хочу быть с тобой предельна честна. Я решила, хватит обманывать, скрывать. Посему и говорю, что нам надо расторгнуть наши отношения, потому что я никогда не смогу тебя полюбить. Не смогу, оно как люблю другого. Я долгие дни, недели боялась себе признаться в этом. Признаться, что люблю. Люблю человека в сотни крат хуже, чем ты Вук. Он, очевидно, глупый, не воспитанный. Он, словно мое зеркальное отражение, где левое кажется правым, а хорошее отрицательным. Отражение, каковое включает в себя все обратное мне. И не просто обратное, а противоположное, противное, антагонистическое, и не столько в силу общества, в котором он рос, сколько в силу противности его местонахождения. — Линочка на немного прервалась и судорожно всхлипнула, пустив из обоих глаз, разрозненные, теплые потоки слез. — И ты не поверишь Вук, — дополнила она, когда слезинка, коснувшись ее губы, соскользнула в рот, и я ощутил ее соленый вкус. — Но я точно всем этим противоположным дополнила себя до чего-то целостного, единого, до замкнутого пространства в котором существует, одновременно, женщина — мужчина, ночь — день, темное — светлое. Поэтому я и написала это произведение, поэтому такая музыка, которую ты не понял. Ее может понять только он, моя половинка, частичка единого целого. Он!
Все это время, что Виклина говорила, Беловук молчал, нежно прижимая ее к груди, поглаживая по белокурым волосам, и порой целуя в макушку, так как совсем недавно целовал я Маришку. Вкладывая в тот поцелуй всего-навсего поддержку, заботу, не более того. Его объятия сейчас меня не злили, не раздражали, не вызывали ненависти, так как я понял — он никогда не был моим соперником. А Лина и ранее недоступная, сейчас, когда влюбилась и вовсе превратилась в недосягаемую мечту. Вероятно, поэтому я перебравший с лекарствами, которые мне выписали врачи и сбитнем деда не смог полноценно вселиться в ее тело, а наблюдал за всем со стороны. И если раньше мне хотелось скрипеть зубами от близости Лины и Беловука, то теперь желалось завыть. Вроде до этих слов моей любимой девочки еще оставалась какая-то надежда быть с ней, а после она напрочь разрушилась.
