— Ты ведь, слышал, Вук эту легенду, — понизив голос, произнесла Виклина и прислонила голову к груди своего мужа, стараясь на ней укрыться от переживаний. — Что когда-то существовала мысль и была она статична, единична. Но потом внезапно, вдруг, на одном порыве мысль пробудилась. Она наполнилась жизнью, желаниями и противоречиями. И те различия оказались столь антагонистичны, что не смогли уживаться вместе, не захотели они уступать и смирять собственное видение развития мира. Поэтому они разделились на две составляющие, на две мысли, на две ипостаси, мужское — женское, дневное — ночное, светлое — темное.
«Инь — ян», — дополнил я в такт Лине, стоило ей прерваться лишь на секунду.
— Они не просто разделились, но, и, расставшись, распавшись, потерялись в необъятных просторах Вселенной, — между тем продолжала моя любимая девочка свой рассказ и горестно вздыхала, точно пропуская его через собственное сердце, нейронные связи мозга или только меня. — Теперь они стали жить обособленно, ощущая себя единичным в собственном воззрение, желание, мечте. Впрочем, они продолжали помнить и хранить в себе ту статичность и общность, которая всегда была источником счастья. Того счастья каковое они смогли оценить лишь спустя время, лишь после расставания и одиночества. В легенде говорится, что пройдут века, тысячелетия, когда частички некогда единой мысли осознают свое сиротство, и, наполнившись желанием быть вместе, разыщут друг друга в пространстве космоса. Они встретятся, соприкоснутся, посмотрят друг другу в глаза и вспомнят об испытываемых чувствах. И тогда уже… Тогда, пережившие разлуку, страдания, покинутость вновь объединятся в цельное, дабы быть всегда вместе, уступая, прислушиваясь и любя!
— Здравствуй, Лина! Здравствуй! Я люблю тебя! — внезапно закричал я и ярко вспыхнул, как искорка, что пролетая меж двумя людьми, зарождает любовь. Желая, мечтая удержать возле себя Лину, ее чувства, сберечь надежду на любовь.
— Люблю! — мне показалось, это эхом ответила моя девочка. Только не для меня, а для кого-то иного. Такого же достойного, как Беловук и не имеющего ничего общего со мной «избалованным эгоистом и бессовестным хамом».
— Как его зовут, дорогая? — спросил Беловук в макушку головы моей девочки, всколыхнув там белокурые волосы, локоны которых заколыхались. И мне, кажется, я воспринял тот вопрос первым, потому как был также безраздельно влюблен в нее, как и он.
— Это не важно. Ты его не знаешь. Почти не знаешь, — ответила Виклина. И подавшись от груди мужа, заглянула в зеленую радужку его глаз, такую же блестящую, как и губы, лишь по окоему с черным зрачком имеющую небольшие всплески коричневого цвета и тем, будто повторяющие мои глаза. Она заглянула в его глаза так, будто просила у него прощения, хотя в случае моей любимой, стало бы точнее сказать понимания.
И я тотчас осознал, что полюбил Лину не тогда, когда впервые увидел в зеркале, в отражение серебристой поверхности ее лицо напоминающее сердечко, ее алые с правильной формой губы, белокурые, чуть вьющимися до плеч волосы, и широко расставленные, крупные миндалевидные глаза. И даже не тогда, когда заглянул в темно-синюю радужку ее глаз, совсем не заглушаемую розовой склерой, словно утонув в них.
Я полюбил Лину много раньше. Тогда, когда пребывал в ней в виде мельчайшего нейрона и слушал ее голос, вдыхал ее запах, сравнивал ее с богиней и это, несмотря, на туманность, блеклость моего воспоминания. Вопреки расплывчатости наблюдаемого и ощущаемого, мой мозг, личность или все-таки душа влюбились в Лину, раз и навсегда.
— Если дорогая, — мягко отозвался Беловук и на крупных его скулах качнулись желваки, слегка придавшие персиковому оттенку кожи красные тона. Он, видимо, был очень расстроен, но не стал то демонстрировать. — Ты решишь со мной расстаться, я не буду противиться. Сердцу не прикажешь. — Сейчас он неспешно раскрыл свои объятия, и, вздев правую руку, пальцами смахнул со щеки Лины, отдельно-замершую слезинку. — Я все понимаю, и не хочу делать тебя несчастной. Не хочу на тебя давить, и каким-либо способом доставлять неприятности. И я надеюсь, мы сохраним с тобой теплые, дружеские отношения, вопреки всему произошедшему. — Виклина торопливо кивнула, и я это не столько увидел, сколько почувствовал, так как передо мной качнулось пространство вниз — вверх. — Ты, меня познакомишь со своим избранником? С твоей половинкой? — понижая голос, и оставляя в нем одну бархатистость звучания, спросил Беловук.
— Нет, — незамедлительно откликнулась Линочка и качнула отрицательно головой, переведя взгляд на окно, через стекло которого в комнату вливались широкие золотистые усил лучи, несущие по своему окоему крошечные оранжево-красные искры, словно зачатки любви, посланные с темно-синего небосклона. — Он живет в другом месте, в другом городе, — дополнила моя девочка и почему-то ввела меня в ступор так, что я перестал сиять, неподвижно замерев. Услышав в ее словах нечто подобное тому, что говорил Маришке, впрочем, не ощутив лжи или обмана.
