Я говорил и прислушивался, мечтая различить ответ. Но вместо него слышал тугое, болезненное дыхание. Работу своих легких.
Или всхлипы…
И я знал наверняка, это плачет моя мамочка.
Безоговорочный идеал красоты для меня не только ребенка, мальчика, отрока, юноши, но и мужчины.
Идеал, который я любил на протяжении всей своей жизни, просто не решался в том самому себе признаться лет так с четырнадцати. Видимо, потому как в том возрасте став взрослым, научился лгать самому себе.
В этот раз я пролежал в больнице два месяца. И зачастую видел перед собой образ Лины. Снов…
Снов, как благо не было.
И я этому был очень рад.
Потому что боялся узнать, про состояние любимой, все время словно отодвигая эти сообщения, как и сами сны.
Впрочем, сны мне не снились не только по причине моего к ним страха…
Казалось, кто-то…
Бог ли…
Инопланетянин ли, как считала Линочка…
Видимо, кто-то из этих двух меня жалел, а может только щадил.
Однако они не прекращали показывать мне выдержки летописи, и тем, по-видимому, к чему-то готовили.
Поэтому, еще находясь, в больнице, я однозначно решил, что жить больше не буду.
Не буду, чтобы не вредить Лине, и прекратить метание моей мамочки, перед которой я был так виноват, как дурной, не благодарный сын.
Конечно же, я не оклемался от последствий аварии. И меня, как глубокомысленно заявил, врач выписали на амбулаторное лечение. Мне же почему-то показалось, выписали, чтобы в кругу семьи я скорее помер.
Впрочем, ни умозаключения врача, что компрессионный перелом позвоночника не приговор, и я при современном уровне медицины не останусь инвалидом, ни само состояния моего организма больше похожего на бревно, меня не интересовали. Я, молча и безжизненно принимал любые процедуры, порой их даже не понимая, не осознавая и находясь на своей волне… Потоке, в котором видел лицо Лины, переосмысливал слова летописи и собственное решение о смерти, каковое, однако, не знал, как осуществить.
Из больницы районного центра, куда меня после аварии привезли на скорой, мы с мамой, само собой, разумеется, приехали в дом к старикам. Сейчас меня такое бревно, у которого пока не действовали обе ноги, не было возможности увести домой. Хотя, как я понял по отдельным изредка воспринимающимся фразам мамы, мой друг Влад, что-то там пытался предпринять.
В первые три ночи, что я оказался в доме моих деда и бабушки, несмотря на принятые дозы лекарства, мне совершенно не спалось. Ни днем, ни даже ночью. Было такое удивительное чувство бодрости нейронов мозга, личности, души, и я все это время прокручивал произошедшее со мной на Радуге, разгоревшиеся в единый миг чувства любви к Лине, а после всколыхнувшиеся воспоминания того, что когда-то являлся единой частью с ней… Частью одной мысли…
Пришедшая, на третий день после выписки из больницы, наверно, миловидная на мордашку и очень нежная в общении медсестра, сделавшая мне какие-то уколы, заметила активность моего мозга, личности, души или просто поднявшееся давление.
— Если Анна Леонидовна, — сказала медсестра, покидая комнату на первом этаже дома стариков. — У него давление не спадет, вызовите скорую помощь.
— Хорошо, Наташенька, — долетел до меня голос мамы, и я уловил в нем страх, огорчение и вечное попечение, которое являлось частью ее как женщины.
Давление у меня и впрямь не спало к вечеру, это я ощущал по тугой тяжести в районе затылка и пульсирующей боли в глазах и висках. Только я не разрешил маме измерить мне перед сном давление, за последнее время впервые сказав об этом раздраженно, чем вызвал в ней не ответную обиду, а радость. Видимо, за годы моего взросления, привыкнув к грубости, сейчас лишь в ней она и воспринимала мою нормальность, в смысле здоровья физического и нравственного.
Мы остановились с мамой в комнате стариков на первом этаже, выселив их на второй, еще и потому как, такое бревно каким я нынче стал, было сложно поднять на мансарду.
Занимая двухспальную кровать деда и бабушки, я совершенно не интересовался передачами по телевизору, стоящего на стеклянном столике между двух металлопластиковых окон прикрытых тонкими голубыми шторами, напротив кожаного дивана, где сейчас спала мама. Я просто скользил взглядом по комнате, стараясь в ней отыскать образ Лины, не редкостью потухающий в собственном сиянии. Впрочем, и в том плавающем движении выхватывал пляшущие по голубовато-бежевым обоям и ламинатному полу лучи солнца. Кажется, за тот долгий срок, что я впервые побывал на Радуге столь насыщенно пригревшие и ее зеркально-диагональное отражение Землю.
