— И в какой-то миг зарождения бог проснулся, — продолжал между тем металлический голос, наполняя эхом черное пространство, стелющееся позади и с обеих сторон от меня. А передо мной развитие человеческого дитя завершилось, и хотя он был схож с человеком, но в отличие от него не имел и малой волосинки на теле, как и каких-либо половых органов. Бог тот весь срок словно плывущий в невидимом веществе, как-то сразу переместился на присядки, и, вздев вверх руки, упер ладони в смыкающую его внутреннюю оболочку яйца. Человек ли, бог (как его называл голос) немного склонил голову и подпер своей широкой шеей оболочку яйца схоронив само лицо и явив моему наблюдению всего-навсего голубой мозг, чуть прихваченный по окоему светящейся фиолетовой дымкой, с ярко-красным, круглым ядром, прячущийся под прозрачно-розовым черепом и кожей, так и не принявших насыщенные цвета. Бог миг медлил совсем чуть-чуть, да поднатужившись, рывком поднялся на ноги, взломав саму оболочку яйца, освободив от плена себя, свое тело и мысли, а голос между тем дополнил, словно предваряя мои предположения:
— Бог проснулся, а мысли его… Ибо мысли мгновенны, хаотичны, быстры приняли скорый бег. Они наполнились жизнью, желаниями и противоречиями, и оттого разногласия распались на две. — И поднявшийся в полный рост бог внезапно замотал головой, расплескивая во все стороны тончайшие, желтые световые полосы прямо из наблюдаемого мозга. Вылетающих не то, чтобы из многочисленных глубоких борозд, извилин потоньше, ложбинок и выпуклостей, или появляющихся и тотчас исчезающих на поверхности ложноножек. Не то, чтобы из фиолетовой дымки окутывающей мозг и соприкасающейся с розовыми костями черепа, тем придающих самой коже этот оттенок, а, похоже, из ярко-красного пылающего, как лепесток пламени ядра, прячущегося в глубинах органа центральной нервной системы существа.
— Мысли распадались на две составляющие, на две ипостаси, мужское — женское, дневное — ночное, светлое — темное, инь — ян, — говорил голос и теперь ему стали подыгрывать флейта и скрипка, но уж как-то очень заунывно, отчего мне захотелось завыть. — Мысли размножились и заполонили этот мир, став людьми, животными, птицами, растениями. Впрочем, они не потеряли тяги друг к другу, желания отыскаться свои половинки в этом мороке жизни, и в том единении найти радость бытия и любви. — А передо мной месиво желтых, распавшихся на части, световых полос заслонили и самого бога, покачивающего своей лысой головой, и движение белых лопастей позади него. Голос до этого рассказывающий мне легенду понизил свое звучание, а когда в колыхании желтых мыслей я разглядел лицо Лины, напоминающее по форме сердечко, и вовсе едва воспринимаемо добавил:
— И чтобы мысли могли объединиться. Ты землянин должен всего-навсего захотеть стать единым целым со своей возлюбленной. Ты должен совместить в себе человека и бога!
Лицо Линочки выступило на передний план, полностью заслонив своей красотой все кружащее позади нее мелькание мыслей, и царящий вокруг меня густой мрак. Ее белокурые, чуть вьющиеся до плеч волосы со ступенчатым переходом от коротких на затылке до более длинных, зрительно шевельнулись, словно вздохнул каждый отдельный локон. Небольшой с еле заметной горбинкой нос легонько подался вверх чуть приподнятым кончиком, точно в унисон тонким надменно-изогнутым ее темно-русым бровям. А из-под более светлых, хотя и длинных, загнутых ресниц на меня глянули широко расставленные и очень крупные миндалевидные глаза. Чья блестящая темно-синяя радужка, кажется, наполненная слезами, совсем… совсем не портилась розовой склерой. Не слишком толстые или тонкие, а прямо-таки пропорционально одинаковые губы Виклины алого цвета растянулись в улыбке, показав ряды жемчужно-белых зубов, и я понял, что люблю ее вовсе не из-за красоты, ума, нескончаемого шарма. Я люблю ее, потому как она есть вторая половинка, когда-то единой мысли, рожденной прозрачно-розовым богом, инопланетянином. Единой мысли, которая из-за противоречивых желаний, глупых, никчемных разногласий распалась на две.
На две…
Меня и Лину, потерявшихся и вечно ищущих друг друга половинок.
Не могу сказать, что происходило после тех слов металлического голоса, так как звучание скрипки и флейты заглушила мощная какофония звуков, шелеста, хруста, скрипа и даже воя, визга.
Наверно, и сам этот звуковой бедлам позднее погас, рассеялся, как мысли бога, растерявшись в далекой Вселенной.
Наверно…
Потому как я ни в чем не был уверен.
Не уверен.
Оно как лично для меня все еще продолжало сиять, словно призыв маяка, улыбающееся лицо моей любимой.
Оно продолжало мерещиться, заслоняя наблюдение даже, когда я пришел в себя на Земле, в больнице, куда попал после того как меня сбила Лада 2109. Когда окончательно мой мозг избавился от шелеста, хруста, скрипа, визга и воя. Я все также видел лицо Лины, хотя и понимал, что ко мне обращаются врачи, медсестры и даже родственники: бабушка, тетушка и дед.
