Одну часть города с другой соединял мост, перекинутый через рукав Босфора, который уходит вглубь Европейского континента, но никуда не впадает. Вода когда-то устала прокладывать себе путь дальше и остановилась, осев где-то на четверти пути до Чёрного моря. Будь я поэтом, то воспринял бы это метафорично – как тупиковый путь в Европу. Но, к счастью, я не поэт, и в моем восприятии это всего лишь попытка бунта природы, не завершившаяся успехом. Поезд замер ровно посередине моста, пассажиры расходились в разные стороны. Я подумал, что наверняка бывали случаи, когда от невыносимой печали кто-то прыгал с этого моста в объятия невероятного цвета воды, а она радостно принимала к себе нового гостя. Вода в Босфоре магическая, обладающая притяжением невероятной силы.
Мосты в холодном Петербурге – это и грусть, и наслаждение одновременно: низкие, прижавшиеся к поверхности, объединившись с гранитными набережными, они держат в узде неуемную реку, которая в широких местах больше напоминает море, но Босфор явно превосходил это размашистое действо. Нева, холодная и тягучая, соединяет Ладожское озеро и Балтийское море в самой мелкой его части – Финском заливе, и то, что было некогда одним целым, обмельчало, оставив эту тягучую реку воспоминанием о масштабе былого разлива. Но Босфор даже в том тупиковом направлении, которое мы бегло наблюдали из окна поезда, сразу давал понять, что соединят между собой два гораздо более серьезных морских объекта, поражая широтой и цветом, пронизанной солнцем воды.
Нам необходимо было пройти около получаса пешком, чтобы закинуть вещи в снятую заранее мансарду и отправиться осматривать местные достопримечательности, в первую очередь – Собор Святой Софии. Я всегда знал, что строить планы – довольно глупая затея, даже на ближайший день. Нужно уметь наслаждаться неповторимым хаосом, нелепые попытки упорядочить который и составляют большую часть нашей жизни. Но находиться первый раз в новом городе без плана довольно безответственно. По моим соображениям, в ближайшие несколько дней мы должны были исследовать дальнюю часть Европейской стороны. Конечно, мой скрупулезно составленный в двух тысячах километров от Стамбула план оказался провальным. В мои логические построения европейского азиата не могла вклиниться мысль, что у азиатских европейцев все может быть устроено иначе и что окрестности, где с VII века до нашей эры успешно существовал древний торговый город, наполовину будут превращены в гигантский рынок в худших его проявлениях, а вторая половина будет притворяться культурной только для того, чтобы ты пошире раскрыл кошелек. В довершение начинающейся катастрофы здесь, за исключением султанских дворцов, университетов и мечетей, напрочь отсутствовала архитектура, что для меня – петербуржца – являлось ужасной пыткой, сравнимой с нахождением на улице в февральскую метель.
Наверно, если бы я не был мечтателем, то такая более важная для жизни черта, как скрупулезность, была бы во мне развита сильнее. Я не слишком тщательно изучил район и не мог предположить, что наш путь при первом же знакомстве со Стамбулом будет пролегать через бедные кварталы. В маршруте всегда бывает отрезок, когда нужно молча и сосредоточенно идти: это, как правило, этап преодоления самой сложной его части, где нужна полная концентрация всех органов чувств. Перед нами раскинулись кварталы, больше напоминающие какой-то другой ближневосточный регион, затронутый очередной войной: улицы, усеянные мусором, были настоящим хаосом из магазинов на первых этажах, на прилавках которых комьями валялся отвратительный ширпотреб, туда-сюда сновали дети и взрослые, запряженные телегами, нелогичному шевелению улиц способствовали нагло двигавшиеся скутеры, машины и пешеходы. Все это представляло собой картину восточной нищеты, в замкнутой системе которой я видел только агрессию. Ловя на себе взгляды, в которых читалось недоброе недоразумение, я шел и вспоминал восторженные слова всех, кого успел расспросить о Стамбуле: волшебный, классный, крутой, незабываемый – все эти прилагательные были о нем. Наше первое знакомство с городом стало по-настоящему неудачным, как будто человека, о котором ты слышал только хорошее при первой встрече, застаешь пьяным и в плохом настроении. Такие встречи запоминаются, осадок от них остается на всю жизнь.
Только приступив к экспансии конечной точки Европейского континента, мы испытывали сильное разочарование, хорошенько перемешанное с недоумением, и старались лишний раз не смотреть по сторонам. Экспансия – это вечный двигатель, постоянное желание чего-то большего, бесконечный голод. Астрофизики уверены, что вселенная расширяется и будет еще расширяться, только неизвестно, что будет в конечной точке расширения. Человек, являющийся частью вселенной, запрограммирован схожим образом и, погрязший в жестоких спорах, мучим тем же вопросом.
