— Это все так. Но стрела шантажа достигает цели непременно при двух условиях. Во-первых, если правильно выбрана мишень, то есть та самая, в которую надо стрелять. К примеру, бесполезно шантажировать нищего, требуя с него большую сумму денег, ежели он объективно (хоть убей его) не может исполнить твое желание. А во-вторых, сей стрелок должен обладать реальной возможностью, реальной силой, чтобы в случае чего заставить шантажируемого выполнять свою волю. — Апанаев взял со стола косточку кураги, с треском разгрыз ее, будто демонстрируя собеседнику, какие у него крепкие зубы. Потом лениво подвигал массивным подбородком и продолжил: — Допустим, нам удастся заставить майора Благотича двинуть батальон в кладовые банка. Впрочем, он и сам давно хотел бы это сделать: весьма нуждается в деньгах. Ведь роскошная женщина, как раскаленная магма, беспощадно прожигает карманы тех мужчин, с которыми она соприкасается. — Апанаев не спеша снова разгрыз косточку кураги. — Так вот, Митя, друг сердечный, положим, двинул Благотич свое войско в банк. И что же получится? А ничего. Это будет чистейший авантюризм. Этот сербский майор попадет вместе со своим батальоном на крокодиловы челюсти красных частей. Вон рядом клыками штыков лязгает в моем доме татаро-башкирский батальон, а с другой стороны — целый запасной полк, что стоит в Каргопольских казармах. Вот с двух сторон и сомкнутся челюсти-то. Выходит, что мы будем толкать майора, вернее пытаться, на заранее обреченное дело. Следовательно, стрела шантажа будет направлена не в ту мишень. — Апанаев запил молоком очередной съеденный орех, встал из-за стола и открыл окно, которое глядело прямо на соборную мечеть. — А какой же реальной силой мы с тобой обладаем, чтобы заставить Благотича действовать по нашей указке? Ведь если даже нам удастся поднять на ноги всех анархистов, то и они будут жидковаты перед регулярным батальоном.
— А ЧК? — подал голос Сабадырев. — Связь Благотича с сербской королевской миссией и подготовка к выступлению против Совдепа, надо полагать, достаточное основание, чтобы Гирш Олькеницкий серьезно побеседовал с ним в подвале своей конторы, как с натуральной контрой.
— Э-э, друг сердечный, это не все так просто. — Апанаев сел на подоконник открытого окна. — Еще надо заставить ЧК поверить всему, что компрометирует Благотича. Ведь он не дурак: заявит, что это сволочи анархисты или савинковцы клевещут на него, дабы стукнуть лбами, как баранов, ЧК и его сербский батальон. И нечем будет его опровергнуть. Нечем. Сам-то ведь ты не пойдешь в ЧК и не будешь доказывать двурушничество Благотича. Таким образом, и второй рычаг этого шантажа с треском сломается, как сухая хворостина; во всяком случае, он несостоятелен.
— Значит, надо ждать момента? — подавленно произнес Митька.
— Нет, зачем же. Будем действовать, но несколько в другом направлении. Работы тьма.
Апанаев сел за стол и снова принялся за курагу. Насытившись, он потер пальцами подбородок и лениво зевнул.
— Вот что, Митя, надо будет сегодня вечерком наведаться в мой дом, что на Тукаевской стоит. Там мой отец кое-что позабыл. Вернее, оставил на черный день, да вот незадача — большевички там расположились, будто у себя на печи.
— Что я должен сделать?
Апанаев пояснил ему, что в курс дела он введет его позже, когда пойдут на дело.
«Не доверяет», — подумал Сабадырев. А вслух поинтересовался:
— Осторожничаешь?
— Можно сглазить. Да и не люблю говорить о делах в помещениях. Стены тоже слушают.
— Не доверяешь старику?
Он ответил уклончиво, пояснив, что любой человек, которого поразили бациллы алчности, деформируется как личность, и у него остается лишь один принцип: обогащаться во что бы то ни стало всеми доступными и недоступными средствами, невзирая ни на кого и ни на что. Таких людей бесполезно призывать к благородству и преданности, как бессмысленно говорить свиньям, чтобы они не лезли в грязь.
Митька усмехнулся про себя: «А сам-то какой? Небось скользкий, как угорь. А туда же, благородство да преданность ему подавай».
