— Я поинтересовалась о ваших непростых взаимоотношениях с Авериным. Ведь он вам не нравится — это очевидно. Хотя это, наверное, не моё дело.
— Отчего же, — быстро сориентировался Рыжов. — Я этого никогда не скрывал, просто мало кто желал услышать правду. Аверин катапультировался из падающего истребителя. Это было во время авиа-шоу под Раменским — сейчас уже и не припомню, когда именно. Самолёт потерял управление и стал падать на толпу зрителей.
— Господи!.. — Женя попыталась представить неуправляемый военный самолёт, что стремительно пикирует прямиком на голову застывшим от страха людям, которые даже помыслить не могут, в какую сторону бежать! Хочется просто оказаться далеко-далеко, подальше от сковавшего сознание ужаса! Впрочем, так и получается: после соприкосновения с металлом душа летит далеко: так далеко, что невозможно даже представить.
— Самолёт врезался в землю, — вещал тем временем Рыжов. — Взорвался. Случился пожар. Погибла уйма народа. А эта скотина, вместо того, чтобы до последнего пытаться увести самолёт подальше от аэродрома, просто взяла и катапультировалась! Я не понимаю, как вообще такое ничтожество земля носит! По телевизору показывают: столько хороших людей ежедневно гибнет почём зря — по неосторожности, случайности, глупости, — а этому хоть бы хны! Надеюсь, после смерти ему в чистилище персональный котёл вскипятят.
— Но…
— Что «но»? Вы можете его хоть как-то оправдать? — Рыжов кивнул. — Ну же, попробуйте. Мне даже интересно это услышать, потому что я и сам столько раз пытался реабилитировать Аверина в своих глазах — но тщетно!
Женя пожала плечами. Зачем-то посмотрела на собственные ладони. Скомпоновала пальцы так, словно в них была зажата рукоятка штурвала. Осторожно глянула на Рыжова.
— Но ведь самолёт потерял управление — вы сами с этого начали. Как же его уводить, если он неуправляем?
— Ну, знаете ли!.. — Рыжов повёл массивными плечами и резко шагнул к окну.
Женя с удивлением понаблюдала за перемещением своего гостя — ей, для того, чтобы попасть от кресла к окну, было необходимо совершить шага три-четыре. Рыжов же покрыл данное расстояние всего в один. Будто внезапно исчез и тут же заново материализовался в другой точке пространства — как призрак.
Рыжов откинул шторку, глянул вниз. Видимо не увидел ничего стоящего и снова «вернулся» в номер.
Женя с явным недовольством посмотрел на оставленную меж штор щель. Она не могла сказать почему, но та раздражала. Причём до такой степени, что тело было готово прямо сейчас сорваться с места, чтобы восстановить прежний порядок.
Рыжов прошёлся из угла в угол семимильными шагами, после чего замер напротив Жени и отчётливо проговорил, будто на лекции по основам самопожертвования:
— Знаете, что я вам скажу… Пилот перестаёт быть человеком, как только садится за штурвал самолёта. Точнее он по-прежнему человек, но за явным исключением. В его сознание нет больше понятия «я». Оно блокировано — под пломбой или вовсе утеряно — не важно. Остаётся только позывной и всё. Дело в том, что в небе действуют совершенно иные моральные принципы и устои. На земле, где всяк сам за себя, — спасайте собственную шкуру, сколько душе угодно! — вам никто слова не скажет. Но оказавшись в небе, про себя следует просто забыть. Потому что если и впрямь, не дай бог, что-то случится, сохранить здравый рассудок будет, ох как непросто. Уж поверьте мне — испытал, как говорится, на собственной шкуре.
— Вы тоже теряли управление? — Женя осторожно коснулась взором лица Рыжова — чуть было не вскрикнула, ощутив леденящую волну неприязни, что застилала буквально всё вокруг.
— Случалось. А вы знаете, каково это, когда падаешь? Я не говорю про «штопор» — это просто мясорубка, в которой и понять-то толком ничего не успеешь. Хотя некоторые лётчики преодолевали и это — я просто уверен, что попади они после этого в огненную гиену, так вместо криков мольбы, открыто рассмеялись бы в рожи чертям! — Рыжов помолчал. — По-настоящему кровь стынет в жилах, когда просто несёшься к земле. Дух захватывает, а сознание почему-то до последнего не верит, что всё взаправду. Хм… Даже жутко вспоминать.
— Тогда, может, не стоит? — прошептала Женя.
— В этом случае, боюсь, вам меня не понять. Так или иначе, называйте это как хотите, — чувство солидарности, долг, необходимость, — но нельзя покидать гибнущий самолет, если тот несётся на людей. Просто нельзя и всё тут. Даже если понимаешь, что не можешь ничего поделать. Это крест любого пилота, и каждый из нас несёт его по жизни, в душе понимая, что рано или поздно, но это всё же случится. И как раз конечный исход будет зависеть, в первую очередь, от того, какое решение примем мы сами.
Женя кивнула.
— Я понимаю. Но ведь есть ещё одно «но».
Рыжов молча кивнул — он слушает.
Женя облизала пересохшие губы.
