– Доктор, были ли вы раньше раввином? Я вас помню, вы готовили моего сына к Бар-Мицве!
Врач грустно улыбнулся и сказал:
– К сожалению, раввина Рудова уже нет в живых. Я его сын. Мне приятно слышать, что вы помните его.
Какое совпадение! Мы не заметили, как сменились поколения: отец учил моего брата, а его сын лечит мою дочь.
С тех пор наши отношения с доктором Рудовом стали менее формальными, мы время от времени беседовали, а главное – он стал уделять больше внимания Аде и давал нам полную информацию о ее состоянии.
Ада очень боялась доктора Рудова, потому что он грозился кормить ее через зонд. После того разговора он стал относиться к ней мягче. Интенсивный уход улучшил ее состояние. В Риге не было недостатка в лекарствах, но туберкулезный микроб, называемый палочкой Коха, очень хитер; он выработал стойкость к большей части антибиотиков.
Через несколько месяцев Аду выписали из больницы в стабильном состоянии. В годы учебы в младших классах она иногда на целые недели пропускала занятия из-за высокой температуры. Подруги приносили ей изученный материал, и она делала домашние задания. На протяжении всех лет до 1970 года состояние ее здоровья было далеко не блестящим.
Миша продолжал посещать садик-интернат. Когда ему исполнилось пять лет, напротив нашего дома построили новый детский сад – красивую виллу, окруженную садом. Я очень хотела, чтобы он ходил в этот сад. Ему вновь сделали анализы, и на сей раз реакция Пирке оказалась отрицательной. Ребенок был здоров, и его приняли в новый садик.
Он полюбил этот сад. Там был «живой уголок» и в нем белка, за которую он был ответствен. Я видела, что ребенок счастлив. Камень свалился с моей души.
Эта фраза взята из книги классика еврейской литературы Менделе Мойхер-Сфорима «Путешествия Вениамина Третьего». Ее процитировал великий актер Шломо Михоэлс на большом собрании в Москве, устроенном в конце 1947 года в честь исторического решения Генеральной Ассамблеи ООН о создании еврейского государства в Эрец-Исраэль при поддержке советского представителя Андрея Громыко. Само собрание и цитата имели трагические последствия: Сталин увидел в них призыв к советским евреям эмигрировать в будущее еврейское государство, иными словами – «изменить родине».
Речь, произнесенная Михоэлсом, оказалась его приговором. Вскоре после того собрания он был убит в ходе инсценированной автомобильной катастрофы в Минске, куда его специально для этой цели послали в командировку. Это был сигнал к началу кампании преследования евреев: были арестованы все члены Еврейского Антифашистского комитета, во главе которого стоял Михоэлс; этот комитет был создан во время войны для сбора пожертвований среди богатых евреев Америки в помощь советским военным усилиям. Была арестована большая группа евреев – деятелей культуры и искусства. Все они были приговорены к смертной казни по обвинению в «пропаганде буржуазного национализма» и расстреляны в 1952 году.
Читатель, возможно, недоумевает, почему до сих пор, описывая эпизоды из жизни моей семьи, я не упоминала о чувствах, связанных с созданием государства Израиль. Правду говоря, провозглашение государства не вызвало у меня особых чувств. Мы жили в то время в Сибири, и все то, что не было связано с нашей повседневной борьбой за выживание, было далеко от меня. Советская печать не уделила этому событию особого внимания. Однажды на глаза мне попалась информация о том, что Израиль атаковал объекты в Ливане, и я удивилась: какое дело Израилю до Ливана? В информации не было даже намека на то, что с территории Ливана в Израиль проникают террористы и устраивают диверсии.
Что я знала об Израиле? Только вещи, связанные непосредственно с нашей семьей: что папа посетил Эрец-Исраэль (в то время говорили «Палестину») в 1931 году и купил половину дома в Тель-Авиве. Я знала, что он сделал это с целью переехать в Палестину всей семьей, но мама не согласилась. Все эти сведения хранились на периферии моего сознания, далеко от центра. Каждый день был настолько насыщен трудностями, что не было времени и сил для мыслей о вещах, выходящих за пределы повседневности.
Родители иногда говорили между собой о доме в Тель-Авиве. По сути дела, это был единственный остаток большого имущества, которым они владели до прихода советской власти. И этим последним остатком нажитого они тоже не могли пользоваться, так как он находился за пределами непроходимых границ Советского Союза.
В начале 60-х годов папа уже был в пенсионном возрасте, и ему трудно было продолжать работать на ткацком станке по производству шарфов. Без его работы у родителей не было никакого источника доходов. Не знаю, полагалась ли ему какая-либо пенсия – но даже если полагалась, это была бы мизерная сумма, на которую невозможно прожить. Маме вообще ничего не полагалось, так как она не работала ни на одном социалистическом предприятии.