Два года – это долгий срок. За два года могут произойти многие изменения. И они действительно произошли. Политический климат в стране совершил крутой поворот в сторону ужесточения.
В годы «оттепели» в стране появились группы диссидентов, требовавших либерализации режима; в прессе и в других видах искусства наметились отклонения от прежних догм. Власти испугались и начали «закручивать гайки». Оттепель сменилась заморозками. Указы о переходе на новую политику были сразу разосланы всем республикам. Ощущение было таково, будто воскрес дух Сталина.
На заседании кружка молодых писателей член правления союза Ратнер рассказал нам о резком столкновении между Хрущевым и молодыми художниками-авангардистами на выставке современного искусства в Москве. Этот тяжелый эпизод был сигналом, возвещающим об окончании «оттепели». Все мы поняли это.
Реальные изменения не заставили себя ждать. Соломонов, инициатор поддержки молодых русскоязычных писателей и поэтов, был уволен и покинул Ригу. Государственное издательство аннулировало многие из договоров, заключенных с писателями по его рекомендации, в том числе договор со мной. Меня это разочаровало, так как это означало развенчание моих надежд стать писательницей. Но одновременно я испытала облегчение. В последние месяцы мне очень трудно было писать. Не было ни времени, ни сил. А главное – я начала чувствовать искусственность ситуаций, которые описываю.
Сначала я не хотела признаваться в этом даже самой себе, но здоровое чутье подсказывало мне, что я рисую фальшивую картину жизни. Потребовалось время, пока я поняла, что сама идея романа порочна. Один причастный к коррупции человек, двое, десятеро – не в этом корень проблемы. Сам режим и созданная им система управления экономикой – это факторы, порождающие коррупцию. Рыба гнила с головы. Начав писать, я еще верила, что пороки системы можно исправить, если все будут поступать честно.
Хотя намерение властей было противоположным, на деле кампания подавления свободы творчества пошла мне на пользу.
Это был второй случай в моей жизни, когда власти хотели навредить, подавить и даже уничтожить, а потом оказывалось, что их действия обернулись спасением. Они хотели уничтожить класс буржуазии и сослали нас в Сибирь, в предположении, что мы там не выдержим – и тем самым спасли нас от уничтожения нацистами. Теперь они спасли меня от опубликования книги, основанной на ложной предпосылке и не заслуживавшей выхода в свет.
К счастью, возвращения аванса никто не требовал.
Попытки властей вновь заморозить общественную жизнь после короткой оттепели не привели к ожидаемым результатам. Хотя оттепель была короткой и ограниченной, хотя режим ни на шаг не приблизился к демократии, все же процессы, начавшиеся после знаменитого доклада Хрущева и разоблачения преступлений Сталина, уже невозможно было остановить.
Голоса критики и сопротивления режиму звучали все громче. «Виновных» преследовали и даже отдавали под суд. Правда, расстрелов уже не было, но власти умели превращать жизнь «непокорных» в ад иными средствами. Был изобретен новый вид наказания: противники режима объявлялись «душевнобольными» и заточались в психиатрические больницы. Там их одурманивали сильнодействующими лекарствами, чтобы сломить их дух.
Среди еврейских жителей прибалтийских республик процессы отчуждения от правящего строя были особенно сильны. Евреи не забыли «кампанию против космополитов», которую Хрущев не осудил ни единым словом. Евреи составляли значительную часть в движении диссидентов, но что еще важнее – отчуждение от власти охватило широкие массы, не только активистов.
Транзисторные приемники, производимые на заводах Риги, позволяли ловить передачи «Голоса Израиля» на русском языке, и все евреи, за исключением разве что ортодоксальных коммунистов, слушали их постоянно. И мы тоже, разумеется. В нашей семье инициатором слушания «Голоса Израиля» был мой муж. Я была занята своими писательскими делами, кроме начатого романа я писала также стихи, и некоторые из них были опубликованы в литературном журнале. Все это отдаляло меня от других проблем. Сначала я с трудом понимала содержание передач, потому что речь в них шла о событиях из не знакомого мне мира. Больше всего мне нравилось, что в конце передачи исполнялась «Ха-Тиква». Я ждала с нетерпением, когда раздадутся звуки, знакомые мне с детства.
Постепенно я тоже втянулась в слушание радиопередач и почувствовала любопытство к политическому положению в Израиле и отношению других государств к нему. В передачах о многих событиях говорилось очень коротко, в предположении, что слушатели о них уже знают. Из сообщений советской печати невозможно было извлечь объективную информацию о происходящем в Израиле.