Если бы он нуждался, это было бы понятнее. Ему не пришлось испытать даже капли тех обычных тягот, которые выпадают на долю новому репатрианту. Он не стоял в очередях, не спорил с чиновниками, просто поселился в доме мамы, получил меблированную комнату и нашел хорошо оплачиваемую работу. Даже иврит ему не пришлось учить. Когда познакомился с женщиной из Герцлии, он перешел к ней и свалил на меня всю работу по уходу за мамой.
Я вспомнила грустный вечер, когда произошел окончательный разрыв между ним и его подругой из Герцлии. Из-за пустяка, по его словам. Он съел какое-то кушанье, которое она приготовила для своего сына, и она обозлилась и раскричалась на него.
Это было накануне седера Песах. Мы собрались в квартире мамы. Он должен был прийти вместе с подругой. После значительного опоздания он пришел один, бледный, с потухшими глазами. Сказал, что она отказалась сопровождать его и что их отношения, по-видимому, пришли к концу.
Видно было, что он очень страдает, и ни у кого не было настроения сесть за праздничный стол. Он старался казаться спокойным, но это ему не очень удавалось. Он все еще надеялся, что она вот-вот появится в дверях. Ведь она не могла не понимать, что портит праздник целой семье.
Я предложила ему, что поеду к ней домой и попытаюсь уговорить ее приехать и помириться с ним. Причина ссоры казалась настолько нелепой, что трудно было принимать ее всерьез. Он сказал, что не верит в успех моей миссии, но можно попробовать.
Я знала ее адрес, мне приходилось бывать у них несколько раз. Огромная квартира, в несколько раз больше той, которую я получила как новая репатриантка. Меня всегда удивляло, как она ухитрилась получить такую квартиру. Может быть, какую-то роль в этом сыграли ее молодость и красота…
Она действительно была красива и молода, намного моложе брата. Когда я в первый раз пришла к ним в гости, квартира была почти пуста. Во время этого грустного визита я не поверила своим глазам: всюду была новая элегантная мебель, ковры, новая кухня. Несколько кондиционеров. Я поняла: не в съеденном кушанье было дело. Она получила от Иосифа все, что хотела, и не намеревалась связывать свою жизнь навсегда с человеком немолодым и не слишком здоровым. Негр сделал свое дело…
Она разговаривала со мной в резком тоне. Сказала, что не последняя ссора привела к разрыву, что кризис в их отношениях продолжался уже несколько месяцев. С нескрываемым сарказмом добавила:
– У своей мамы он может быть принцем, но не у меня. Для меня он просто человек. Его манеры принца я терпеть не могу!
– Просто человек, который внес в ваш дом всю эту роскошь, – сказала я.
– Это не ваше дело! Прошу вас уйти из моего дома! И скажите вашему брату, чтобы согласовал со мной время, прежде чем придет забрать свои вещи! Шалом!
Я не стала передавать ему все, что она говорила, но сказала, что разрыв между ними, по-видимому, окончателен. Мне было больно видеть, как он страдает. В моей жизни тоже было несколько расставаний, и эта острая боль мне знакома.
Только подумать, что в это время в квартире уже лежало завещание, игнорирующее меня, будто я не член этой семьи. Может быть, имеется косвенная связь между завещанием и его отношениями с той женщиной: Иосиф знал, что если он связывает с ней свою жизнь, ему потребуется очень много денег…
За время их совместной жизни они несколько раз ездили за границу. Сколько неприятностей у меня бывало с мамой из-за этих поездок! Он не звонил ей, и она, не получая вестей от него в течение недели, впадала в панику. Однажды она позвонила мне и сердито сказала:
– Ты сидишь дома, как ни в чем не бывало, а твой брат лежит в больнице!
Я удивилась: всякий раз, попав в больницу, Иосиф прежде всего звонил мне. Об их отъезде за границу они не сочли нужным уведомить меня, и я приняла слова мамы всерьез. Я поехала в Тель-Авив, и мы вместе с ней пошли в больницу «Ихилев», но туда больной с таким именем не поступал. Вернувшись в квартиру мамы, я обзвонила все больницы города и окрестностей. Не сразу я поняла, что ее слова были выражением старческого слабоумия. Было очень трудно убедить ее, что он просто уехал в отпуск.
В другой раз она позвонила и сказала, что он арестован. Я уже не стала наводить справки, знала, в чем дело. Всякий раз, когда она выдумывала что-то ужасное, я успокаивала ее и убеждала, что ничего не случилось. Она благодарила меня за то, что я развеяла ее страхи, но дня через два история начиналась вновь.
Нет, я не обращусь в суд с иском против мамы и брата, для меня это равносильно иску против самой себя. Попытаюсь поговорить с ними, буду апеллировать к их совести.
Не то чтобы я жаждала получить деньги, которые мама (пусть живет до 120) оставит в наследство. Лично у меня никогда не было больших потребностей. Но я думала о детях. Маленькая квартирка, которую мы купили Аде после ее свадьбы, давно была продана, так как ее муж открыл собственную мастерскую и нуждался для этого в деньгах. Позднее они развелись, и она осталась без квартиры и без денег. В течение ряда лет я помогала ей платить за съем квартиры.