С тех пор, как салонные танцы вошли в жизнь школы, вечера превратились в настоящие события. У каждого вечера, особенно посвященного государственному празднику, была «официальная часть» – речь одного из учителей – и затем «художественная часть» – выступление школьного хора с программой патриотических песен. Ничего волнующего. Теперь же мы старались сократить скучные части вечера и перейти к интересной части – танцам.
Вначале танцевали только девочки, а мальчики сидели на скамьях у стен и обмениваясь критическими замечаниями. Несколько позже сформировалась группа «кавалеров», мальчиков, участвующих в танцах. Параллельно группе «кавалеров» и среди девочек образовалась группа «дам», которых «кавалеры» приглашали танцевать. Их было немного, а все остальные танцевали девочка с девочкой, или, как говорили в шутку, «шерочка с машерочкой».
Я никогда не принадлежала к группе «дам» и не получала приглашений от мальчиков – ни во время учебы в 6-м классе, ни в последующие годы. В старших классах, когда все были влюблены тайно или явно, за мной никто не ухаживал. А ведь я не была безобразна – по мнению многих, даже красива. Друзья брата влюблялись в моих подруг, но ни один из них не влюбился в меня.
Я всегда хотела быть такой, как все – и всегда была другой. Меня не чуждались в коллективе, были у меня друзья и подруги, но они относили меня к «другой категории». Со мной, к примеру, можно поговорить о решении сложной задачи по геометрии, но не флиртовать и болтать глупости. Возможно, я излучала антисексуальные чувства; возможно также, что здесь была национальная подоплека. В школе училось несколько еврейских девочек, и ни одна из них не пользовалась успехом у мальчиков. Вероятно, наша семитская красота не привлекала ребят, предпочитавших славянский тип красоты.
Отсутствие внимания ко мне со стороны парней сильно подрывало мою уверенность в себе. Если добавить к этому колкие замечания брата, то можно понять, что моя самооценка была «ниже уровня земли». После танцевальных вечеров он говорил, что мои движения неловки. Эти замечания делали меня напряженной, я старалась быть менее заметной – и тогда он говорил, что я натянута как струна, двигаюсь как палка и втягиваю голову в плечи.
От комплексов неполноценности, которые он усиливал во мне, я избавилась только после замужества. В то время моя душа требовала романтической любви, «как в книгах». Я всегда была тайно влюблена в одного из старшеклассников, но не проявляла свои чувства ни словом, ни намеком. Я вовсе не была такой антисексуальной, как казалась, мои чувства начали пробуждаться. Мне нужен был чей-то образ, чтобы думать о нем в часы одиночества, а поскольку воображения у меня хватало, я представляла себе встречи и любовные сцены с тайным возлюбленным и почти верила, что это происходит на самом деле.
В целом первый послевоенный учебный год был неплохим годом. Все, конечно, относительно, но это уже не была нищета, угрожающая гибелью. Официальная пропаганда обещала всем гражданам хорошую жизнь в недалеком будущем, когда страна оправится от военных потерь.
Много лет спустя мне стало известно, что в европейской части СССР в тот год и в последующие годы происходили страшные вещи. Сталин боялся, что в народе усилятся антисоветские настроения под влиянием рассказов военнослужащих о высоком уровне жизни в Европе. То, что увидели солдаты в странах Европы, поразило их полным несоответствием советской пропаганде о загнивающем капитализме. Сталин знал только один путь борьбы с вредными виляниями – террор. Десятки тысяч участников войны были осуждены за «вражескую пропаганду» – не говоря уже о тех, которые были в плену и считались «изменниками». Такова была благодарность страны тем, кто принес ей победу после четырех лет кровопролитной войны. В крупных городах царила атмосфера страха.
Кроме террора, население обширных областей европейской части СССР страдало от крайнего голода, подобного известному «голодомору» 30-х годов. Причиной голода было не стихийное бедствие, а дело рук властей: ради возобновления быстрого экономического роста они решили забрать у колхозов не только то, что те обязаны были сдать в рамках «государственных закупок», но вообще весь урожай. В колхозах не осталось ни семенных фондов, ни фуража для скота, не говоря уже о зерне для распределения по трудодням среди колхозников. Это был смертельный удар, уничтоживший советское сельское хозяйство. Предположение властей, что народ «преодолеет все», на сей раз не оправдалось. Началось массовое бегство из деревень в города. Бежать из колхоза – дело непростое, так как у колхозников не было ни документов, ни денег, но люди как-то ухитрялись преодолевать эти препятствия. Те, что остались, стали посвящать все свое время работе на приусадебных участках и отказывались работать безвозмездно на полях колхозов. Дело дошло до того, что Советский Союз стал закупать зерно за границей – после того, как на протяжении десятилетий был экспортером зерна.