Такое могли придумать только в Советском Союзе: чтобы войти в комнату, предназначенную для второй семьи (в данном случае для нас), нужно было проходить через комнату, в которой живет первая семья. Мы отклонили это щедрое предложение и остались на месте.
Вопреки моим ожиданиям беременность была тяжелой, я все время ходила на лечебные процедуры. Я стала тяжелой и распухшей; врачи объяснили, что у меня избыток околоплодных вод. Еженедельные посещения санатория, где находилась Ада, стали для меня настоящей пыткой, всякий раз я думала, что не дойду до дому.
С занятиями в пединституте у меня тоже были трудности. Не хватало времени для подготовки к экзаменам. Но главная моя трудность была связана с развернутой властями в школах и вузах кампанией «трудового воспитания», или «приучения школьников к ручному труду».
Кампания основывалась на идее создания странного гибрида средней школы и профессионального училища, где будут прививать учащимся навыки ручного труда. Нужно было срочно подготовить учителей для выполнения этой задачи; в институте ввели «курс трудового обучения», который все должны были пройти, в том числе и заочники. Эти занятия, не предусмотренные учебным планом, решено было проводить во время летних каникул.
Первые уроки были посвящены токарному делу. Каждому члену группы дали кусок металла, из которого он должен выточить винт. Это было не так страшно, потому что инструктор буквально направлял наши руки, чтобы не порезались, и фактически выполнял большую часть работы за нас. Но когда нас перевели в столярную мастерскую, начался настоящий кошмар.
В мастерской валялись куски древесины, частично обработанные, и каждый студент должен был построить из них табуретку.
В нашей группе были всего две женщины – одна девица крепкого сложения из колхоза и я на шестом месяце беременности. Мужчины приступили к работе почти с энтузиазмом; они хотя бы приблизительно знали, что надо делать. Девица из села тоже как-то справлялась с помощью инструктора; я же стояла как потерянная.
Инструктор отобрал для меня детали, из которых, в конечном счете, должна получиться табуретка. Я начала обрабатывать их рубанком и очень старалась: не привыкла быть худшей в группе. После обработки деталей надо собрать из них табуретку, скрепив части клеем и гвоздями. Затем это произведение столярного искусства должно пройти последнее испытание: инструктор поднимает его вверх и с силой бросает на пол. Если эта штука выдерживает, значит, зачет сдан.
Я трудилась, как могла, над своей табуреткой, иногда кто-нибудь из мужчин помогал мне. И вот передо мной стоит нечто похожее на табуретку, и настает момент испытания…
Как вы, вероятно, догадываетесь, плод моего труда не выдержал испытания и разлетелся на куски. Это значит, что нужно начинать все с начала. Я не выдержала и разрыдалась. Думала, что никогда не выйду из этой проклятой мастерской с зачетом, без которого нельзя продолжать учиться.
Мужчины группы собрались в углу мастерской, пошептались и решили, что они сделают для меня табуретку. Было неясно, как отнесется к этому инструктор, поэтому они велели мне делать вид, будто я работаю. Но инструктор тоже питал сочувствие к беременной женщине, из которой в любом случае не выйдет преподаватель столярного дела, и делал вид, будто не видит и не слышит. Так я получила долгожданный зачет.
Бессмысленность «кампании трудового воспитания» была очевидна для всех. Непонятно, на что рассчитывали ее инициаторы – что студент, выточивший с помощью инструктора один винт, сможет учить детей металлообработке? Что студент, сделавший одну табуретку, научит школьников быть столярами? Это была пустая трата времени и больших государственных денег. Но кого это интересует – деньги-то казенные! Если уж кампания провозглашена, нужно подчиняться, ведь нашего мнения никто не спрашивал.
На этом моя токарно-столярная эпопея закончилась.
Расширенное семейство моего мужа проживало на окраине города, в комнате, которую Муля получил с места работы. Были у нас и другие друзья (в основном друзья Яши, освобожденные ссыльные, как и мы), жившие в том же предместье.
В канун праздника 7 ноября в доме наших друзей из предместья готовилась большая вечеринка. Я не хотела ехать, потому что была уже на девятом месяце беременности и чувствовала себя неважно. Моя свекровь реагировала на это едким замечанием: «Ну конечно, ты всегда должна портить ему (Яше) любое веселье!»
Кусая губы, я согласилась ехать на вечеринку. До сих пор не прощаю себе слабость, проявленную тогда. Мое согласие привело к тяжелым результатам – как для меня, так и для младенца.
Ничего особенного не было в этой вечеринке; подобные ей увеселения периодически устраивались в кругу наших друзей. Я даже пыталась немного танцевать. Мы вышли оттуда после полуночи – большая группа людей, не проживавших в том предместье – и увидели издалека стоящий на конечной остановке автобус. Вероятно, последний автобус этого маршрута – единственный, который мог доставить нас домой.