– Я знаю, – сказала я, – мама читала мне его завещание. Каждому из нас отец завещал по одной израильской лире.
– Так принято, – сказал адвокат Вайнштейн, – когда речь идет о супругах. Родители обязаны упомянуть всех своих детей. Несмотря на свой возраст, ваша мать произвела на меня впечатление здравомыслящего человека, знающего, чего он хочет. У меня не возникло никаких сомнений относительно ясности ее ума.
– Теперь уже она не такова, – сказала я, – ее состояние ухудшилось в последние годы.
– Правда, и тогда можно было почувствовать, что она находится под сильным влиянием своего сына. Я не видел в этом ничего плохого, поскольку был уверен, что он единственный сын и естественный наследник. Когда имеются другие члены семьи первой степени родства, один из наследников не вправе влиять на содержание завещания, это запрещено по закону.
Я молчала, куда-то улетучились все слова. По-видимому, я была очень бледна. Адвокат Вайнштейн, нервно расхаживавший по своему кабинету, остановился передо мной и спросил:
– Вы чувствуете себя хорошо?
Я кивнула.
– Что вы намереваетесь делать? – спросил он.
– А что я могу делать? Ведь завещание уже подписано, это свершившийся факт.
– Есть несколько возможностей. Первая: вы можете обратиться в суд с требованием аннулировать завещание. Есть шанс на это, но не стопроцентный. Вторая возможность – поговорить с ними и потребовать изменения завещания. На мой взгляд, это лучше. И, разумеется, вы вправе примириться с этим положением и не делать ничего.
– Почему, в случае моего обращения в суд, нет гарантии, что я выиграю?
– Ваша мать вправе заявить, что, хотя у нее двое детей, она сознательно избрала наследником только одного. Если судья и обяжет ее написать новое завещание, то нет гарантии, что оно будет более справедливым. Она может завещать вам, как сделал ваш отец, один шекель[17] или другую символическую сумму. Это ее право – при условии, что она принимает такое решение, будучи в здравом уме и не подвергаясь давлению.
– В случае, о котором мы говорим, имело место давление. Мама душевно зависит от брата, и эта зависимость все время возрастает.
– Верно, но это такая вещь, которую очень трудно доказать в суде. Все зависит от психического состояния вашей матери в момент подписания завещания. Судья будет оценивать не ее сегодняшнее состояние, а состояние в тот момент.
Я встала и поблагодарила его от души. Сказала, что подумаю и, вернее всего, изберу вторую возможность. Я чувствовала странную пустоту, как будто из меня извлекли все внутренности и превратили в чучело.
Боль пришла позднее. Постепенно в моем мозгу обрисовывалась истинная картина. Нет у меня ни матери, ни брата. Есть люди, предавшие меня, официально зачеркнувшие мое существование.
Подавать на маму в суд… Может ли быть что-то чудовищнее этого? Ведь это мама, которую я купаю в ванне, обрезаю ей ногти, причесываю волосы, меняю белье… Это мама, с которой мы прошли вместе семь кругов ада, благодаря твердости которой мы выжили, преодолели холод и голод…
Картины прошлого проходили перед моими глазами как лента кинофильма. Мне вспомнился давно забытый эпизод, времен нашей жизни в поселке Малые Бугры: мама заболела рожистым воспалением кожи. Ее ноги покрылись темно-красными пятнами, вызывавшими боль и нестерпимый зуд. Я страшно боялась, что она умрет. Врач, к которому мы обратились, посоветовал прибегнуть к народному средству: обкладывать ей ноги «компрессом» из дождевых червей вместе с комьями сырой земли. Я хорошо знала этих червей, видела их во время работ в огороде. Розовые такие, толстые, противные. Когда они понадобились мне для лечения мамы, все мое отвращение к ним пропало, я радовалась каждому найденному червю, руками собирала их в ведро вместе с комками земли, и они даже казались мне красивыми. Этой смесью я обкладывала мамины ноги. Как я радовалась, когда она сказала, что холодные черви с холодной землей ослабляют жжение кожи! Через несколько дней такого лечения воспаление действительно прошло. От радости я готова была целовать червей.
А мой брат, с которым мы росли в одной комнате, который любил слушать перед сном сказки, сочиненные мною… Это он учил меня песням на иврите и многим другим вещам, таскал меня, уже здесь, в экскурсии Общества защиты природы. Правда, он всегда был немного высокомерен, но перед моим отъездом в Израиль, когда мамы не было рядом, мы были очень близки. Что случилось с ним, откуда взялась у него необузданная жадность к деньгам, побудившая его зачеркнуть мое существование? Мой брат, товарищ моих детских игр?
Мама всегда отдавала ему предпочтение, но все-таки заботилась и обо мне. Предпочтение выражалось в мелочах. Я примирилась с тем, что меня любят меньше; с чувствами невозможно спорить. Но на этот раз речь не идет о маленьких жестах предпочтения. Маме принадлежит половина дома в самом дорогом месте Тель-Авива, дома с квартирами и магазинами. И она вместе с братом вычеркнула меня, чтобы ему не пришлось делиться со мной.
