– Это под вопросом, – сказал один из них. – Врач в приемном покое решит, есть ли у тебя что-то или нет ничего. Из-за «ничего» врач не вызвал бы карету интенсивного ухода.
Вся ситуация казалась мне нелепой. Берут здорового человека, у которого небольшая изжога, кладут на носилки и везут в больницу, да еще в карете интенсивного ухода. Никакой интенсивный уход я по пути не получила, могла ехать в обычной машине. О вчерашнем сильном жжении в груди я не думала. Мне и в голову не приходило, что с этой ночи начинается новый этап в моей жизни, в котором ничто уже не будет таким, как прежде.
Врач в приемном покое склонился надо мной, измерил мне пульс, и в этот момент я вновь почувствовала боль в груди. Через несколько секунд боль прошла. Я сказала врачу:
– Доктор, в данный момент у меня ничего не болит. Вы отпустите меня домой?
– Геверет, – сказал врач тоном, в котором звучало нетерпение, – может быть, перестанете говорить глупости? У вас инфаркт. Вам повезло: тромб, только что прошедший через сердце, растворился сам. Иначе мы сейчас не разговаривали бы.
Он отошел от моей койки и позвал санитара:
– В палату интенсивного ухода, пожалуйста!
Инфаркт… Я молчала.
Меня перевезли вместе с койкой в отделение интенсивного ухода. В коридоре я увидела своих детей. Меня подключили к монитору и разрешили им войти на несколько минут, при условии, что будут говорить тихо. Было уже после полуночи.
Миха и Ада подошли к моей койке. После обмена фразами «Как это вдруг случилось, ведь ты была здорова» я сказала им:
– Езжайте домой и идите спать. Нет смысла, чтобы вы сидели здесь. Ночью, по-видимому, со мной ничего делать не будут. Как гласит пословица, утро вечера мудренее.
Но я ошиблась. Сразу после того, как дети ушли, у меня взяли кровь на анализ, сделали электрокардиограмму, а затем дежурный врач подошел к моей кровати с листом в руке.
– Я вызвал группу шунтирования, – сказал он мне. – Вот-вот они прибудут. Вот утверждение, что вы согласны пройти шунтирование. Подпишитесь здесь.
Он не спросил, согласна ли я. С его точки зрения это разумелось само собой.
– Шунтирование сейчас, ночью? Это так срочно?
– По-видимому, да, – ответил он сухо и отошел.
Шунтирование. Мой покойный брат прошел эту процедуру несколько раз. Он говорил мне, что это пустяк, это не больно. Точнее говоря, почти не больно. Я читала об этой процедуре и в общих чертах знала, в чем она заключается. Вводят в кровеносную систему микроскопический фотоаппарат, который обнаруживает сужения и закупорки в сосудах, ведущих к сердцу. Затем вводят внутрь сосуда баллон, который способен (не всегда, но во многих случаях) открыть закупорку. В сосуд, в котором имеется сужение, вводят распорку (на медицинском языке стент), которая держит сосуд расширенным и не дает ему закрыться.
Я не особенно боялась. Ну ладно, так у меня есть какая-то закупорка, сейчас ее откроют с помощью баллона, и все будет в порядке. Раздражала только мысль, почему надо это делать так срочно, в три часа ночи.
У меня было мало времени для размышлений, так как группа прибыла через несколько минут и меня перевели в кабинет шунтирования. Процедура оказалась тяжелой и болезненной и продолжалась долго, может быть, час, а то и больше. Я потеряла ощущение времени, думала, что это никогда не кончится. А мой брат говорил, что это пустяк… Может быть, это пустяк, когда находишься в нормальном состоянии. Когда у тебя инфаркт, это очень тяжело.
По коротким фразам, которыми врач обменивался со своей ассистенткой, я чувствовала, что он недоволен. Когда это в конце концов кончилось (ведь все когда-нибудь кончается), я спросила его, удалось ли открыть закупорку. Он сказал, что не смог ее открыть, так как она расположена в месте, куда сложно добраться. По его словам, он ввел в артерию временный стент.
– Вы ведь не хотите сказать, что мне нужна операция…
– Именно это я хотел сказать, – ответил он и распорядился вернуть меня в палату.
Когда меня вывозили из кабинета шунтирования, я увидела, что мои дети сидят в коридоре напротив двери.
– Что вы делаете здесь? – спросила я слабым голосом. – Разве вы не уехали домой?
– Врач отделения вызвал нас, – сказали они.
Только позднее я поняла, что, по-видимому, врачи опасались, что я не выйду живой из кабинета шунтирования. Когда я уже была в палате, дети вошли. Оказалось, что врач уже сказал им о предстоящей операции.
Операция байпасов, или обводов – это, по сути дела, облегченное выражение. Раньше говорили «операция на открытом сердце», и это звучало устрашающе. Байпасы – у кого есть силы вдумываться, что это такое, но звучит не так страшно.
– Я очень устала, – сказала я детям. – Мне трудно говорить. Обсудим это завтра.
Несмотря на пережитое волнение, я крепко уснула.
