Мирра возвращалась в Ледо. Но не той дорогой, какой уезжала отсюда с делегацией больше тридцати (если посчитать) лет назад. Тогда их путь лежал в Сан-Аркан, расположенный на севере, сейчас она подходила к деревне с юго-востока. Раньше в этом направлении вел хорошо наезженный проселок. Старейшины периодически посылали сюда семейство листорезов скосить траву по сторонам дороги.
Мирра долго не могла отыскать знакомую дорогу, но в этом не было ничего удивительного, слишком много лет прошло с тех пор, как она была здесь в последний раз. Лес мог измениться. Все же она была уверена, что верно выбрала направление и вот-вот покажется опушка, а за ней округлая низина, изрезанная голубыми лентами речушек и ручьев, и аккуратные зелено-белые домики Ледо, взявшие в кольцо небольшую рощу из старых высоких вязов.
Путница торопилась, солнце вот-вот должно было опуститься за горизонт, а лесной народ привык засыпать с его заходом. В прозрачных зимних сумерках (зима здесь мало чем отличалась от лета, разве что туманы, наползавшие вечерами от воды, были холодней и гуще) она наконец вышла к ограде своего дома, стоявшего на самом краю деревни. Низкий палисадник обрывался в овраг, заросший бузиной. По дну оврага шелестел тоненький ручей без названия.
Сердце усиленно забилось. Ей вдруг стало страшно, а вдруг ее бабки уже нет в живых?
Мирра тряхнула головой, как всегда, когда хотела отогнать дурные мысли. У людей-деревьев длинный век, а ее бабушка была еще не старой женщиной. Спешившись, она, как могла, поправила свой наряд, впервые подумав, что ее доспехи не совсем уместны в родной деревне. Потом негромко постучала в калитку.
Никто не откликнулся. Но в окнах дома, несмотря на ранний вечер, уже горел свет и гостья сильнее заколотила по доскам. Дверь отворилась, по тропинке к калитке шла высокая, худая женщина, сначала показавшаяся Мирре незнакомой. Над перекладинами редкого забора появилось неестественно белое, удлиненное лицо, с тяжелым подбородком и глубоко запавшими глазами. Мирра отшатнулась. Из-за забора на нее смотрела сильно изменившаяся, но все же ее собственная бабушка.
Старая Ракита не торопилась открывать калитку.
— Это я, бабушка! — поборов внутреннюю дрожь, произнесла Мирра.
— Вижу, — равнодушно ответила старуха (теперь Ракита действительно выглядела так), потом, словно с неохотой, распахнула калитку. Мирра, еще не вполне пришедшая в себя от болезненных изменений, произошедших с ее единственной родственницей, молча последовала за Ракитой к дому. Конюшни у них сроду не было, поэтому Тень Мирре пришлось привязать к одному из столбов колодца, поставив рядом с ней ведро с водой и разложив свежее сено прямо на земле.
В доме Ракита, словно не замечая внучки, уселась в кресло и молча уставилась в окно. В свете масляной лампы Мирра разглядела, что лицо у старухи вдобавок к нездоровому бело-серому цвету прорезано глубокими вертикальными морщинами, словно полопавшаяся от мороза кора дерева. Даже у самых древних людей-деревьев она не видела таких морщин.
Гостья обвела взглядом комнату. На первый взгляд здесь мало что изменилось, и все-таки что-то во всем этом было не так. Мирра еще раз внимательно осмотрела домашнюю обстановку: кресла, стол, посудный шкаф у окна… Взгляд ее скользнул по пейзажу за окном, и тут наконец-то осенило. В оконном проеме виднелось сразу несколько соседних домов. Таких же белых, под зелеными крышами, как она помнила, вот только теперь над крышами их поднимались печные трубы и в вечернее небо вился сине-черный дымок.
Никогда никто из лесных людей не стал бы строить печей. Отопление в здешних местах даже зимой не требовалось. К чему же лесному народу было вечерами кормить огонь в своих домах костями ближайших родственников — деревьев?!
— Чему удивляешься, отступница? — В голосе Старой Ракиты звучала открытая неприязнь. — Ледо давно стало кладбищем. Да ты ведь первой начала превращать его в могилу!
Слова бабки напоминали бред, может, Ракита и впрямь сошла с ума, но что могло быть причиной? Мирра попробовала не обращать внимания на злобные выпады старухи.
— В Ледо теперь повсюду очаги. Мои земляки сильно переменились за прошедшее время. Или зимы были слишком холодными? — осторожно спросила она.
— Твои земляки, — с горькой насмешкой подхватила бабка, — больше не хозяева в своих домах. Когда ты пренебрегла долгом и оставила семью, Иллис вернулся в деревню один. Ты помнишь Закон? Он велит жрецу сплетать корни только с Избранной. Иллис не мог дать «новые побеги», Фермер разгневался, и жрец объявил «Долгий сон». Они заснули в самой середине зимы. Иллис и его брат стоят в начале Храмовой рощи. Остальные пустили корни в собственных дворах. Но никто не проснулся по весне…
Ракита приподняла подол зеленого платья, и Мирра невольно вскрикнула: ноги старухи ниже колен были совершенно черными, словно обугленными.
