— Подождите! Я покажу вам путь! — крикнула я, рванувшись следом.
Снаружи, в темнеющей крохотной деревне, разворачивался хаос.
Берсерки вышли не только из этой пещеры.
Рык, раздавшийся за моей спиной, эхом прокатился по холмам, и со всех сторон — из тёмных густых зарослей, пугающих лесов — стали появляться силуэты: огромные, покрытые шрамами тела, руки, сжатые в кулаки, согнутые спины, будто после долгого сна. Они шли в полном молчании, и только их дыхание — хриплое, шумное, звериное — перекрывало слабый ветер.
Их было немного, и почти все они оказались нагими, демонстрируя всё, что нужно, и всё, что не нужно. Лишь двое из берсерков имели подобие одежды — шкуры, грубо повязанные вокруг бёдер. Один держал в руке целое бревно толщиной с человека и нёс его так легко, будто это была тонкая ветка.
Но страшнее всего были их глаза. Жёлтые, немигающие. Когда они выходили на открытое пространство и начинали двигаться — бесшумно, слишком быстро для человека, иногда используя руки — свет их глаз казался смертоносным. В сгущающейся темноте, особенно сейчас, когда небо уже окрасилось в синий и алый, а над хребтами гасли последние отблески заката, всё это выглядело не как прибытие союзников… а как вылазка хищников, готовых растерзать любого, кто окажется у них на пути.
У меня пересохло во рту, но молчать я не могла. Те, что со шкурами на бёдрах, наверняка чуть более разумны, и я подошла к одному из них, замершему недалеко от дерева. Показала обеими руками на две дороги, что вели из Ашенхолда.
— Туда! Там — опасность, — я показала кулак, глядя на дорогу, не замечая в светящихся жёлтых глазах и капли разума.
Но к моему удивлению, громко рыкнув, берсерк со шкурой направился именно туда, двигаясь быстро, рывками, незаметно в темноте, словно тень. За ним последовали несколько других — не больше семи, но и они станут большой помощью…
Если берсерки атакуют именно работорговцев, а не всех подряд, посчитав любой шум угрозой. С другой стороны, ведь они сосуществовали с жителями Ашенхолда плечом к плечу два года без единого нападения?
Сама я тоже не медлила, но понимала, что, в отличие от берсерков, не доберусь до перевала на своих двоих даже через много часов — а значит, мне предстояло воровство.
У конюшни находился один часовой, который наверняка видел своими глазами, как страшные силуэты берсерков двигались вокруг, направляясь в разные стороны.
— Не дури там, Ора, — сказал он мне, но не пытался встать у меня на пути. Глаза его светились восхищённым, пытливым благоговением. — Не подставляйся. Только подскажи им, чтобы не нападали на нас.
Он знал моё имя, а я не знала его. И внезапно почувствовала горячую благодарность за то, что он считал меня нужной. За то, что он считал что в такой ситуации, когда каждый из них мечтал бы присоединиться к битве, я буду полезной.
— Бери последнюю справа кобылку. Она самая послушная и очень выносливая. Зовут Пчела.
— А тебя как зовут?
— Эйлунд! — он прямо весь расцвёл, когда я спросила его имя
Когда я добралась до перевала, битва уже началась. Весь склон был охвачен движением — люди метались, сталь сверкала в свете факелов, а воздух звенел от криков.
Наёмники резко отличались от воинов Ашенхолда — косматые, вонючие, в обмотках, с кривыми клинками, они шли плотной, сжатой массой, почти никогда не атакуя в одиночку.
Как и говорил Касон, их было в разы больше, и я даже не сразу смогла разглядеть знакомые лица.
— Не подпускайте их к склону! У нас преимущество по высоте! — донёсся крик Касона. Я обернулась в ту сторону, но едва могла различить его в темноте — он был окружён со всех сторон. Только глаза воина сверкали в мраке безумной радостью, словно он наконец оказался там, где всегда мечтал быть.
Страх сдавил грудь вязкой, тяжёлой паникой, и я осознала, что мои руки дрожат.
Над головой просвистела стрела, и я инстинктивно пригнулась, спрыгнув на неровную землю, что вибрировала от множества бегущих шагов. Где-то сбоку судорожно застонал человек — обернувшись, я увидела только его одежду.
Это был не наёмник… Один из наших.
Самая страшная часть сражения кипела ниже по склону — там шестеро наёмников напали на одного. На того, кто возвышался над ними на целую голову.
Иво, тёмный от крови и грязи, являлся самой воплощённой яростью. Лоб рассечён, одна бровь слиплась от запёкшейся крови, волосы прилипли к щекам и шее. Его обнажённая грудь под распахнутым жилетом блестела от пота, мышцы под кожей играли, как у зверя на охоте. Почему-то именно в этот миг, освещённый редкими отблесками факелов, он показался мне невероятно красивым. Я даже вздрогнула — от болезненного, почти физического притяжения, от того, как сила, которую он излучал, будто прижимала меня к земле.
