– Конечно, потанцуешь, – выдавила Ася и вдруг обернулась, порывисто обняла подругу и разрыдалась вместе с ней.
– Как же я их ненавижу, ненавижу, ненавижу! – исступленно шептала Галка, а Ася гладила ее по волосам, по худеньким вздрагивающим плечикам, по острым выпирающим лопаткам.
Проведенные в заточении дни девушки мерили периодами сна и бодрствования. Правда, от голода они часто впадали в забытье, которое непонятно было, чем считать – не то бодрствованием, не то сном. В промежутках между забытьем приходили арийцы, водили на допросы. Астенику допрашивал высокий костлявый ариец по фамилии Кнутц. Лицо его было сплюснутым по бокам, нос плоским и длинным, глаза круглыми, выкаченными, бороденка – жиденькой, к тому же он имел обыкновение мусолить эту свою бороденку, отчего та приобретала совсем уже жалкий вид. Кнутц спрашивал обо всем без разбору, словно не представлял, что именно хочет узнать: о работе с Громовым, о поручениях генерала, его привычках, о том, с кем он дружит, а с кем находится в контрах, об отношениях в штабе, о содержании корреспонденции.
На первом допросе Астеника попыталась притвориться, будто не понимает языка, тогда Кнутц достал откуда-то газету «Правое дело», на первой полосе которой красовалась ее с Крафтом фотография – репортеры поймали момент, когда оберст отодвигал для Аси стул. Кнутц сыпал ругательствами, орал: «Переводчица!» и хлестал ее газетой по лицу. После этого снимка изображать непонимание было глупо. Тогда девушка выбрала другую тактику – молчание. Ариец злился, привязывал ее к стулу, жег руки свечой. Больно было до слез. Астеника кусала губы, чтобы не кричать.
Она знала, что рано или поздно заговорит, боль развяжет язык, просто хотела продержаться подольше. На каждом допросе девушка твердила про себя: «Сегодня я не сдамся. Не скажу ничего. Скажу в другой раз. Завтра. Или послезавтра». Когда становилось совсем худо, вспоминала жену генерала Громова. Если Маргарита Николаевна смогла держаться, продержится и Ася. Всего одни день, до завтра. Или до послезавтра.
Как ни странно, помогал голод. Он притуплял ощущения, привнося взамен чувство легкости и ясности, но ясности какой-то юродивой, будто бы не от мира сего. Астеника надеялась, что умрет от голода прежде, чем сдастся под пытками, однако арийцы точно угадали ее мысли. На четвертый или пятый день заточения к ним с Галкой вошел офицер и швырнул на пол черствую буханку. Плоть оказалась слабее духа. Девушки нашли буханку в кромешной тьме, съели вслепую, всухомятку, даваясь крошками. Астеника ненавидела себя за то, что уступила инстинкту самосохранения. После этого противиться допросам стало сложнее.
– Сколько человек работает в штабе?
Спроси ее кто, на каком языке говорит Кнутц, Астеника бы не ответила, хотя понимала его прекрасно. Вслед за вопросом последовал удар. Голова откинулась назад, на губах выступила соленая кровь. Астеника молчала. Ариец с раздражением пнул стул, на котором она сидела, тот упал. Привязанная к стулу девушка неловко завалилась на бок, не имея возможности ни встать, ни пошевелиться. Около лица появились блестящие хромовые сапоги с металлическими накладками. Прежде, чем Ася успела опомниться, Кнутц пнул ее в живот.
