– Я слабой родилась, врач в больнице все головой качал, астеничной называл. Матушка так и записала. Потом разобралась, что это не имя, да поздно. Но вы можете звать меня Асей, как все домашние.
– Уменьшительно у нас не положено. Почему в штаб проситесь?
– Так в нашем селе все, кто не хромой-косой добровольцами на фронт вызывались. Мальчишки прямо со школьной скамьи бегут, возраст себе набавляют, лишь бы взяли. А я чем хуже? Руки-ноги на месте, работать могу. Вы не смотрите, что худая. Я и ведра с колодца ношу, и картошку на огороде сажаю, и на сенокосе работаю наравне с другими. И не болею вовсе, потому как зимой в прорубь окунаюсь. Ну, если после бани, конечно. Я тоже хочу послужить делу победы.
– Вот и спрашиваю, почему к нам? Отчего не санитаркой на передовую? Или полагаете умение доить коров да купаться в проруби достаточным, чтобы работать секретаршей при самом генерале Громове? – в голосе майора почудилась издевка.
Девушка по наивности своей издевку не уловила, отвечала как и прежде со спокойным достоинством:
– Меня учили, что каждый человек должен делать то, что ему наилучшим образом удается. Я арийский язык хорошо понимаю. Ну, чувствую. Не могу лучше объяснить. Но если у вас не пригожусь, непременно на курсы санитарок запишусь.
Бахвальство? Наивный обман, чтобы тепленькое местечко занять? Сложно представить, чтобы такая девочка-припевочка шпрехала по-арийски лучше дипломированных переводчиков. Или все-таки генетическая память? А вот теперь и проверим.
Майор поднялся на стуле. Подавил порыв потянуть занемевшие от долгого сидения мышцы, подошел ко встроенному в стену шкафу из покрытых лаком дубовых панелей, стащил с полки первый попавшийся том. Им оказался «Also sprach Zarathustra»3 1883 года издания, в тяжелом вычурном переплете, с плотными веленевым страницами, на которых, точно жуки, сочно чернели буквы. Наугад раскрыл книгу, отрывисто скомандовал:
– Читайте.
Астеника сперва нахмурилась, светла на переносице свои светлые бровки, поджала накрашенные аляповатой помадой губы, но книгу ухватила цепко. Даже бесформенную сумку-саквояж наконец-то опустила на пол. Скользнула глазами по станице:
– Man soll in seinem Freunde noch den Feind ehren. Kannst du an deinen Freund dicht herantreten, ohne zu ihm "uberzutreten? In seinem Freunde soll man seinen besten Feind haben. Du sollst ihm am n"achsten mit dem Herzen sein, wenn du ihm widerstrebst.
Читала сельская учительница бегло, без запинок, верно расставляя акценты и ударения, выдерживая паузы в положенных местах. Ее произношению впору было позавидовать: чистейший арийский Канта и Гегеля, Гете и Гейне, об который Угрюмов не раз ломал язык, из уст девушки лился журчанием ручейка.
– Довольно. Переведите.
Все также легко учительница принялась переводить. Само собой, ни разу не сбившись:
– Врага должен чтить ты в друге своем. Разве можешь ты подойти вплотную к другу своему, не перейдя к нему? Пусть будет друг твой самым достойным врагом твоим. Будь же ближайшим к сердцу его, противясь ему4.
При многих недостатках имелась у Максима Дмитриевича одно крайне положительное для военного свойство: указания руководства он разумел наивысшим законом. Ни любовь, ни ненависть, презрение или страх не могли перебороть в его душе истинно солдатской, казарменной верности приказу. Вот и теперь, вынужденный принять неприятное решение, майор лишь поморщился, но сказал твердо:
– Вы приняты. Приступаете к работе с завтрашнего дня. Ключи от служебной квартиры получите у нашего коменданта. Приходите пораньше, непунктуальности Яков Викторович не терпит. Возьмите за правило меньше болтать, а лучше вообще забудьте свою дурную бабскую привычку. Лишних знакомств не заводите, имеющиеся ограничьте внеслужбным временем. Думайте, что и кому п
