– Разве я из-за себя? – убивалась та. – Но надо же, чтобы именно сейчас, именно сейчас! Как ты будешь – одна с ребенком, после операции?
– Тетя Кира приедет с дядей Штефаном, мам, ничего страшного. Ну что я, в лесу одна буду?
Лера старалась говорить бодрым голосом, но на самом деле бодрости в ней не осталось ни капли. Она чувствовала, что переоценила собственные силы. Даже физические силы, не говоря уже о других, которые больше всего были нужны ей сейчас.
Она забыть не могла, как принесли ей первый раз девочку – забыть не могла потому, что это было самым сильным потрясением, с которым ничто не могло сравниться и на которое как раз и ушли последние силы.
Девочка была такая крошечная, невообразимо маленькая – Лера представить себе не могла, что живой человечек может быть таким маленьким! А личико у нее было не красное и не желтое, как у других детей в палате, – совсем другое.
Девочка спала, и от ее круглых щечек, из-под ее смеженных светлых ресниц исходило такое ясное сияние, которое просто невозможно было в обыкновенном человеке.
Лера смотрела на нее, забыв обо всем: и о боли, которая все никак не проходила после операции; и о женщинах в палате – одна из них была невыносима своей сварливостью и слезливостью; и обо всем мучительном и прекрасном мире, который остался за стенами больницы.
Она смотрела только на свою девочку и видела только ясное сияние, исходившее от нее, и больше ничего не хотела и не могла видеть. Она не могла даже вздохнуть глубоко: для вздоха надо было оторваться от созерцания этого личика, и вздох мог разбудить ребенка.
Каким смешным, каким странным казалось все, чем она была занята всего несколько дней назад – путевки, туристы, презентации и переговоры. Где было все это, на каком облаке уплывала Лера из той жизни, в которой она уже и забыла, что у нее есть душа, а помнила только, что надо сделать срочный звонок, встретиться, договориться, подписать?..
Маленькая девочка с сияющим личиком перевернула все и все сделала неважным.
Это уже потом, немного придя в себя, Лера смогла заняться теми же необходимыми и единственно важными вещами, которыми были заняты все женщины в палате: кормить, сцеживаться, пить чай с молоком, есть желтые, а не красные яблоки, не есть помидоров…
Потом она смогла чуть спокойнее посмотреть на своего ребенка – рассмотреть, какого цвета глазки, какой носик, какие волосики выбиваются из-под роддомовской косынки.
Девочка была как две капли воды похожа на Костю. Те же ясно-голубые глаза, тот же ровненький носик и аккуратные бровки, и даже ресницы были длинные, слегка загнутые. Пожалуй, только рот был как у Леры – немного великоват, но красивой формы, и уголки губ чуть опущены вниз.
– Слушай, – спросила как-то сварливая соседка, – а чего это муж к тебе не приходит? Ты незамужняя, что ли?
– Разошлась, – ответила Лера.
Конечно, она могла бы соврать, что муж в командировке – как, отводя глаза, соврала совсем юная девочка Зоя, лежащая на кровати у окна. Но зачем – чтобы пристойно выглядеть перед дурой-соседкой?
– А чего ж родила тогда? – удивилась та. – На аборт опоздала?
– Так надо было.
Лера не собиралась вдаваться в подробности. Да если вдуматься, это «так надо» и было единственным объяснением, которое она могла дать кому угодно, даже самой себе.
Она так полюбила ее, эту свою девочку, что оторваться от нее не могла, и думать больше не могла ни о чем и ни о ком. Она смотрела на нее как на совершенно неземное создание, она даже по имени не могла ее называть, хотя с именем все было понятно. И могла смотреть часами – особенно когда малышка спала и волшебное сияние, исходившее от нее, было еще заметнее.
Но сил у Леры не осталось совершенно.
Когда она думала не о девочке, а обо всей остальной жизни, ей становилось страшно. Ей не верилось, что жизнь за стенами больницы идет так же, как раньше, и она не могла представить в ней себя.
И надо же было, чтобы даже мамы не оказалось рядом в первый же день!.. В те полчаса, что прошли до приезда тети Киры, срочно вызванной по телефону, Лера сидела на диване в маминой комнате и смотрела в стенку безучастными глазами; к счастью, девочка спала.
Никто не говорил ей о послеродовой депрессии, но она сама чувствовала, как все переворачивается в ней, меняется. И невозможно было сказать, какие перемены более разительны: те, что чувствовала она в себе во время беременности, или эти, новые – когда ребенок отделился от нее и начал свою особую жизнь.
Все это не кончилось и потом, когда уже выписалась из больницы мама. И через неделю не кончилось, и через две. Лере все время хотелось плакать, она приходила в отчаяние от малейшей мелочи. Ей казалось, что не хватает молока, что девочка не наедается, что она плачет именно из-за этого, или что она заболела какой-то жуткой болезнью, которую и распознать-то нельзя.
Надежда Сергеевна впервые видела свою Лерочку в таком состоянии – и сама терялась. И они метались вдвоем по квартире, не зная, что делать – из-за какой-нибудь ерунды, с которой Лера прежде справилась бы играючи.
