Он просто молчал, прислонившись лбом и смотря, как за запотевшим стеклом блестела ночная улица. Мокрый от воды асфальт чернел посреди домов, не освещаемый ничем, кроме луны– все фонари были разбиты, осколки стекла лежали кучками у их подножий. По бокам тротуар сливался с мертвыми зданиями, больше похожих на обычные бетонные коробки, построенные на съемочной площадке из дешевого кирпича, готовые к сносу на следующий же день после окончания съемок. Абсолютно безлюдная улица. Ни единой души. В конце ее стояло заграждение, а последний дом слева чернел обгоревшими остатками после вчерашнего пожара. Пять трупов, из них трое детей: отец отправился на ночную смену в аэропорт, мать позвала любовника и они заперли детей в крохотной комнатушке, после чего распивали спиртные напитки и предавались страсти в кругу свечей. Доигрались. Ее волосы загорелись, она заметалась в криках боли, а опешивший мужичок вылил первое, что попало под руку. Да-да– бутылку водки. Когда ныне притягательное тело изошло волдырями и дымом, он не нашел ничего умнее, как ринуться бежать. Только вот побежал этот дурак не в том направлении, вот и споткнулся о кошку и вылетел в окно. Что было далее, предельно ясно– дети сгорели, горе-мать сгорела, остальные жильцы благополучно выбрались на улицу, слыша, как умирают невинные. Кошка, кстати, спаслась. Что же до несчастного отца, то он схватил кошку и убрался, по слухам, к друзьям семьи в бессрочный отпуск. Кажется, на опознание так никто и не явился.
За мертвым зданием была редкая лесополоса, за которой искрилось огромное озеро. Глядя на него, Проводник испытал желание погрузиться в черные воды, нырнуть поглубже и обернуться человеком-амфибией, дабы исследовать темные глубины в поисках трупов младенцев и неверных жен, замурованных в салоне семейников– автомобилей на девять мест.
–Почему ты молчишь? – ревела тем временем Никто, так не дождавшись ответа.
–А что мне говорить? Припомнить тебе, как ты звала меня в Город Счастья и расписывала, что мы будем делать? – внутри воцарилась привычная пустота, – Зачем мне что-то говорить, если ты уже все решила, если не с целью поиздеваться, сделать все только хуже? Довести тебя до самоубийства?
–Приезжай ко мне! – затараторила она, – Мой адрес: одиннадцатая…
–Заткнись.
–Но я!..
–Закрой свой мразотный рот. – прошипел Проводник, – Ты не заманишь меня к себе, чтобы меня тут же сцапали!
–Но я даже не думала…
–Завались, твою мать! – заорал он.
Никто не рыдала, не билась в истерике. Она просто шумно дышала. Ее легкие свистели от натуги.
–Скажи хотя бы свой номер. – лишь попросила она.
Повесив трубку, человек, отказавшийся от имени, вошел в мертвый дом, заранее приметив там уцелевшую квартирку.
Стояла непроглядная темень, так и сквозящая сыростью, гарью. На удивление диван и ковры уцелели, лишь впитав в себя дым и копоть, при прикосновении к которым черная сажа взметалась вверх подобно дыму, но более тяжелым, до жути приставучим. О том, чтобы оттереть ее без воды и чистящего средства, не могло быть и речи, и пришлось смириться с тем, что чистоту соблюсти не получится и с легкой душой позволить алчным щупальцам черного налета захватить и покорить видавших виды, но тем не менее обалдевающих вещей. Будь они живы, разумеется.
Он столько раз уже чихнул, что в глазу лопнул капилляр, а нос был готов взорваться фонтаном крови. Наверно, эти чихи слышала вся округа. Лишь бы полицию не вызвали, ибо все ожидаемо окончится тюрьмой. В тюрьме скука граничит с неимоверной опасностью, ведь все крысы до единой делают вид, что они змеи. Он тоже был крысой, но хотелось верить в свою особую хитрость и изворотливость, присущих самой что ни есть настоящей маленькой, но кровожадной твари, на которую не скупится подошва ботинка, которую не заметит злобная туша с двумя рядами острейших зубов. А если и заметит– пожалеет.
Отворив дверцы уцелевшего шкафа, Проводник нашел шерстяной плед. Весьма кстати! Обернувшись им в попытке запеленать себя, он подоткнул все концы, создав вокруг себя подобие кокона. И, едва уснул, превратился в крысу с огромными крыльями, принадлежавшим некогда гигантскому нетопырю. Она визжала, клекотала, разметая все на своем пути. Исполинская образина парила над горящими крышами, сносила дома одним взмахом своих крыльев, пожирала мелкие, хрустящие точно сухари тельца, в конце издав самый жуткий подвид криков за всю историю.
