Все в баре слушали, не поднимая головы, только Симона наблюдала за ним теплым взглядом.
– Его «материалистской фазы», – подсказала она.
– А, Симона помнит! Если ты когда-нибудь забудешь что-то в своей истории, Симона вспомнит. – Они смотрели друг на друга в упор, но без злобы. – Это назвали его coup d’etat[14]. То было начало его романа с Ларри Гагосяном[15]. Его окрестили «кометоподобным». А все, что он делал в Уильямсбурге, – сейчас это, наверное, называется «ранними работами», – стоит миллионы. Он возился с хламом, а я пел оперные арии в ванной.
– Я скучаю по твоему пению, – сказала Симона.
– На третьем этаже у нас было окно во всю крышу, но в нем не хватало стекол. Когда шел дождь, ты словно стоял в Пантеоне: колона воды и света посреди комнаты. На полу прогнил ровный черный круг. Весной в нем вырастал мох. Нам пытались всучить это здание за тридцать тысяч. Я не шучу. Мы подумали, кто станет покупать дом на углу Гранд и Уитфа? Я считал, что рано или поздно он сползет в реку.
Он замолчал. Я сделала крошечный глоток джина с тоником, – напиток был для меня слишком крепким, но я никогда бы в этом не призналась.
– Теперь его превратили в кондоминиум, – сказала я. Я просто не знала, что бы еще сказать. Мне становилось трудно держать голову прямо. – Там столько недостроенных, пустых зданий. Их никогда не заселят. Там нет людей.
– Это ты кондо, новенькая, – вставил Саша.
Уолтер смотрел на дно бокала.
– Чертовы дыры в потолке. Замерзшие трубы всю зиму, ливни на Новый год. Мы каждую неделю спускали с лестницы нариков. Каждую неделю. Один пытался ударить Уолдена ножом для мяса, нашим собственным ножом для мяса. А иногда я жалею, что мы там не остались.
Я ездила в серых поездах подземки. Туда и обратно, туда и обратно. В начале я встречалась глазами со всеми. По пути я накладывала тушь, подсчитывала чаевые наличкой у себя на коленях. Я писала себе записки, ела рогалики, размазывала крем-сыр пальцами, двигала плечами в такт музыке, тянулась на скамейке, улыбалась, когда в стекле вспыхивало мое отражение.
– Тебе не хватает внимания к себе, – сказала мне однажды Симона, когда я уже собиралась уходить. – Если ты не умеешь видеть себя, то не можешь себя защитить. Ты меня понимаешь? Чтобы выжить, важно остановить воображаемый саундтрек у себя в голове. Не растрачивай себя, сконцентрируйся, ты ведь взаимодействуешь со своим окружением.
Я научилась стоять неподвижно и не смотреть ни на кого и ни на что. Когда кто-то рядом со мной в поезде начинал разговаривать сам с собой, мне становилось за него неловко.
В мой первый день «на подхвате в зале» у миссис Кирби не оказалось при себе кошелька. Я докладывала на соседний стол приборы, когда услышала ее возглас. Тонкими, почти как спицы, руками она швырнула на стол сумочку, ее нож упал на пол. Все вместе прозвучало как сигнал тревоги. Гости за столами вокруг обернулись. Она вытащила смятые бумажки, скомканную салфетку-«клинекс», несколько тюбиков помады, абонемент в музей Метрополитен.
Подобрав нож, Симона положила руку ей на плечо. Миссис Кирби снова села прямее, но ее руки все еще вспархивали к лицу.
– Я… ну… я… ну.
– Знаете, кажется, мы его нашли, – сказала Симона, ловя лихорадочно подрагивающую ладонь. – У вас все на месте. Я заметила, сегодня вы не доели баранину, с ней все было в порядке?
– О! Она была не дожарена. Уж и не знаю, сколько у вас платят Шефу, если он не умеет приготовить баранину. Однажды я обедала с Джулией Чайлд, и нам подали баранину. Ее жарил сам Джеймс Бирд, вот уж кто умел готовить баранину, милочка.
– Спасибо, что рассказали. Я передам.
Симона забрала чек. Я не заметила, как рядом со мной возникла Зоя, и Симона подошла к нам.
– У нее нет кошелька, – сказала она и вздохнула. – Пробью за счет заведения.
– Я бы сначала посоветовалась с Говардом, – осторожно возразила Зоя.
– Прошу прощения? – Симона повернулась к ней всем телом.
Я отступила на пару шагов.
– Ситуация совершенно вышла из-под контроля. Пора это обсудить. Шеф сыт по горло, суп заказывается по два раза, баранина трижды отсылается назад. Становится все хуже.
Даже с расстояния в несколько футов я почувствовала, как она напряглась. Зоя стояла, стиснув за спиной руки, усилием воли заставляя себя сохранять невозмутимость. В футе пространства между ними вскипела тишина, и почему-то я знала, что Зоя нарушит ее первой.
– Ты не можешь просто списывать за счет заведения целые обеды, да еще раз в неделю, Симона. Это вне твоей компетенции, ресторан не может нести за нее ответственность. Помнишь, как она упала? Когда-то же надо провести черту. Где ее семья?
Я завороженно смотрела на Симону, она практически мерцала.
– Каждую неделю, Зоя. Двадцать чертовых лет. Ты сейчас как раз на ее семью смотришь. Я запишу ее обед на себя.
Вокруг станции официантов начал стягиваться остальной персонал – как планеты на орбитах, а когда Симона повернулась, мы рассеялись. Я убежала на кухню, а у Ари были круглые глаза.
– Вот черт, – сказала она. – Королеву улья за такое оштрафуют. Забираю!