Здесь, в этой стране, мы чрезвычайно далеки от того реального труда, который обеспечивает повседневное существование. Но даже когда я включаю бытовые приборы, я думаю о тех, кто их сделал. Я помню, откуда взялось то, чем я пользуюсь. Ведь так легко забыть, что фрукты и овощи, что я купила, кто-то собирал. Кто-то забивал животных, чью плоть мы едим, — даже если это происходило при помощи специальных машин. Кто-то сшил одежду. Долгое время я делала это сама. У нас была старенькая швейная машина, «Зингер», с педалью. Сегодня она, наверное, стоила бы кучу денег — как антиквариат.
Но мы не были нищими. У нас было электричество, водопровод, крыша над головой и мягкие постели. На столе у нас все же была пища — меньше, конечно, чем хотелось бы, и довольно простая. Но я не вправе жаловаться, поскольку работала я для себя и своей семьи. Мэйси и девочка, которая нам помогала, работали на чужих, — я о таком прежде и не задумывалась.
Помню, наблюдала как-то с террасы за детьми на улице — мальчиком лет двух и девочкой постарше, в красной тунике и мешковатых шароварах, таких грязных и вытертых, что и не разобрать, какого цвета они были раньше. На малыше только драная рубашонка, больше ничего. Он чуть приотстал, присел на корточки, справил нужду прямо на улице и побежал догонять сестру. Они шли к пятачку на углу, где сваливали мусор. Я смотрела, как они роются в отбросах, выискивая еду и полезные вещи, которые можно на еду обменять. Оба ребенка золотоволосые — красиво, казалось бы, а на самом деле признак недоедания. Подобные сцены были настолько обыденны, что даже отмечать их казалось странным. В Пакистане — да и во многих других странах, полагаю, — как бы тяжела ни была жизнь, всегда можно найти тех, кому гораздо хуже.
Дядя Аббас по-прежнему навещал нас, хотя реже, чем прежде. Это он занялся делами Абу и рассказал нам, что папины долги многократно превышают стоимость нашего имущества.
— Человек, который на него работал, — как и все остальные, прежние, — обобрал его до нитки, Рукайа Баби. Я сделаю, что могу, постараюсь разыскать его и привлечь к ответу. Но надежды на это мало.
Дядя Аббас одалживал нам деньги, ежемесячно, чтобы свести концы с концами и хотя бы выплатить жалованье Мэйси, но называть эту помощь займом было бы просто смешно, смешно, учитывая, что никаких шансов отдать долг у нас не было.
— Я хочу, чтобы вы были спокойны. Вы и Дина, — говорил Дядя Аббас. — Я с вами. Игбал был мне как брат. Заботиться о вас — мой почетный долг.
Но мама все равно не была спокойна. После его ухода она приговаривала, качая головой:
— Бескорыстной помощи не бывает.
Иногда Дядя Аббас приходил со своей женой Тетей Саидой, чего раньше не случалось. А однажды вместе с ними явился и их сын, тот самый Акрам-
Уже на следующий день Дядя Аббас прислал человека — друга семьи — с предложением мне выйти замуж за его сына. Мне самой присутствовать при этом было неприлично, поэтому меня отослали из гостиной. Но гость вел себя так нервно, что я решила затаиться неподалеку и посмотреть, что будет. Я видела, как мама поджала губы, и понимала, почему она скорее испугана, чем рада за меня. Это было предложение, от которого нельзя отказаться.
Акрам, когда пришел, все время таращился на меня — огромными голодными глазищами, так что главная цель визита обрисовалась еще до официального предложения. Я же украдкой изучала его из-под опущенных ресниц. Длинный прямой нос — такой красивый! — совсем не похож на сестринский. Общие для обоих, Асмы и Акрама, черты гораздо гармоничнее выглядели на его лице, чем на ее. В облике брата, кроме прочего, присутствовал
Посланец Дяди Аббаса начал с признания:
— Аббас-сахаб[104], разумеется, сознает, что — в свете недавней утраты вами мужа, его друга, — его предложение может показаться чересчур поспешным. Но мальчик готов жениться. Девочка достигла подходящего возраста. Он полагает, что нет причин откладывать будущее счастье из-за горя минувшего. Конечно, юноша и девушка должны познакомиться поближе, чтобы Дина сама могла принять решение. Только скажите — и Акрам придет к вам знакомиться.
На этих словах напряжение, застывшее в маминых глазах после смерти Абу, чуть спало. Губы одобрительно шевельнулись.
Гость ушел, я вернулась в гостиную и уселась в ожидании маминых объяснений. Я чувствовала, что она рада и встревожена. И понимала, как ей нелегко. Мы находились под
Мама молчала несколько часов. В молчании она встала на молитвенный коврик, воздела руки в призыве о помощи. Раздался стук в дверь.
