Умершая сводная бабушка оставляет Шей Зуккони ферму тюльпанов с двумя условиями. Во-первых, Шей должна переехать в маленький городок Френдшип, штат Род-Айленд. Во-вторых, и это самое проблематичное, поскольку ее жених только что отменил свадьбу, она должна выйти замуж в течение года. Замужество — последнее, чего хочет Шей, но она готова на все, чтобы сохранить единственный настоящий дом, который когда-либо знала. Ной Барден любил Шей Зуккони еще со школы, но никогда не говорил ей об этом. Он был слишком застенчив, слишком неловок, слишком болезненно не крут, чтобы пригласить на свидание красивую, популярную девушку. Целую жизнь спустя Ной стал отцом-одиночкой для своей племянницы и полностью погрузился в управление семейным бизнесом. О старой влюбленности он даже не вспоминает. Пока Шей не возвращается в их родной город и не переворачивает его жизнь с ног на голову.
Шей
Я была в своем свадебном платье, когда он позвонил. Платье, вуаль, туфли и корсет повышенной прочности, чтобы скрыть мои складочки. Свадебное платье тоже было великолепно — тяжелое, пышное и непрактичное для июля, но, тем не менее, оно выглядело идеально.
Все было идеально.
— Из этого ничего не выйдет, Шей, — сказал Ксавьер.
Я знала, что он имел в виду, поняла еще до того, как мое имя слетело с его губ. Это было не о закусках, или ветвях кизила, нависающих над проходом, или о музыкальной группе. И я не была удивлена.
Хотя должна была удивиться. Должна была быть шокирована. Но места, где должны жить эти эмоции, были заполнены сухой, хрупкой пустотой, которая хихикала мне в ответ. И это кудахтанье сказало, что я должна была знать лучше.
Все, что я могла сделать, это сорвать фату со своей головы и швырнуть ее на плюшевый ковер гостиничного номера, в то время как четверка подружек невесты ахала от ужаса. Такой поступок с моей стороны значил многое, и они это знали. Испорченная прическа не была тем риском, на который я бы пошла, особенно за несколько минут до выхода на улицу для фотографий перед церемонией.
Фотограф опустил камеру, когда я сказала своему жениху:
— Ладно.
Фотограф сделал шаг назад. Потом еще один.
Подружка невесты, Джейми, двинулась ко мне с вытянутой рукой и широко раскрытыми глазами.
Подружки невесты, Эмми и Грейс, обменялись взглядами, которые, казалось, спрашивали: «Какого черта?»
Одри разгладила юбку своего темно-синего платья подружки невесты и проводила парикмахеров и визажистов к двери.
— Ты… ты слышала меня? — спросил он. — Понимаешь, о чем я говорю?
Хотела бы я сказать, что нет. Не то чтобы меня когда-либо раньше оставляли у алтаря — или чертовски близко к алтарю, — но в тот момент похоже оставили.
— Ты заканчиваешь это, — произнесла я, ненавидя дрожь в своем голосе. Он не мог вот так уничтожить меня и слышать, как я ломаюсь. Потом дернула за удушающий лиф своего платья. Казалось, что меня стошнит, если бы я не сняла с себя эту чертову штуку. — Ты сделаешь объявление для гостей?
Ксавьер ответил не сразу, и в этой тишине я услышала тиканье, очень похожее на сигнал указателя поворота.
— Я не могу это сделать, — сказал он, — потому что меня там нет.
Я не до конца понимала, что значит быстро изменить свои убеждения, пока мой жених не бросил меня и не отказался убирать учиненный им беспорядок, и все это в течение пяти минут. Потому что любила его, любила много лет, а он разрушил день нашей свадьбы. Я даже не удивилась. И прямо сейчас не могла получить доступ ни к одной из тех привязанностей, которые когда-то испытывала к нему. Все хорошее и доброе, что я когда-то связывала с ним, стало горьким. Просто исчезло. Как бы сильно ни любила его, я обнаружила, что теперь могу презирать, обижаться и ненавидеть его. Это пришло ко мне довольно легко.
И это действительно удивило меня.
— Что значит, тебя здесь нет? — спросила я, скидывая туфли цвета фуксии, которые идеально подходили к моему букету. — Тебе не кажется, что ты должен что-то сказать своей семье?
Он прочистил горло.
— Они не придут. Они уже знают. Я сказал им вчера. — Еще одно прочищение горла. Еще один сигнал указателя поворота. — После репетиционного ужина.
Из меня вырвался шокированный звук, что-то среднее между смехом и стоном от удара в живот. Теперь я была уверена, что меня сейчас вырвет. Но прежде чем побежать в ванную, я собиралась — впервые за три года — сказать этому мужчине именно то, о чем думала. Больше никакого редактирования. Больше не нужно держать лицо.
— Вчера? К черту все это. И пошел ты к черту. Не могу представить, почему ты рассказал своей семье еще вчера, но ждал восемнадцать часов, чтобы сказать мне. Человеку, на котором собирался жениться сегодня. И знаешь что, мне все равно. Я не хочу объяснений. Это не имеет значения. С нами покончено. — Я потянула за лиф, пока приятный треск не заполнил комнату. Потом мои подруги окружали меня, развязывали, расстегивали молнию и пуговицы, пока это великолепное платье цвета взбитых сливок, о котором мечтала всю жизнь, за которым охотилась, ради которого морила себя голодом, не оказалось у моих ног. — Никогда больше не разговаривай со мной. Никогда.
