Проснулась, глянула на часы. Ого! Почти два часа дрыхла. Но сон пошел на пользу. Теперь я чувствовала себя совсем хорошо. Спустила ноги на пол, осторожно встала, держась за спинку дивана. Ноги не подкашивались, голова не кружилась. Значит, буду жить дальше. Долго и счастливо.
Обошла первый этаж. Никого. Выглянула на улицу. Соболев сидел на крыльце, строчил кому-то сообщения. Увидев меня, поднялся навстречу:
– Ну как ты?
– Да нормально. Как будто ничего и не было. Даже самой не верится. Я в душ пойду.
– Уверена, что не рухнешь там? – Я кивнула. – Хорошо, иди, только дверь не запирай. На всякий случай. Я пока здесь побуду. Мне еще надо пару звонков сделать.
Ну конечно, работа – на первом месте.
Я поплелась в душ.
Вечер мы провели тихо-мирно. После ужина, который нам доставил из ресторана водитель Рома, мы засиделись за чаем.
Соболев сказал:
– Как хорошо, что ты позвонила! Я реально чуть инфаркт не словил! Уже не знал, что и думать.
Вот как, значит? Я еще в себя не пришла, ничего понять не успела, а ты уже был в предынфарктном состоянии? Стал, значит, волноваться раньше, чем я дала знать о происшествии. Какой досадный прокол, Соболев! Неужто Вадик угадал?
Невинно хлопнув глазами, я спросила:
– А чего ты волновался? Откуда знал, что со мной случилась беда? Сердцем почуял, что ли?
– Нет. Просто мне позвонили с неопределенного номера и сказали, что тебя украли и вернут только за весьма конкретную сумму.
– Да ну?..
Нежданчик. Этого я предвидеть не могла. Если он не врет, то дело обстоит куда серьезнее, чем я могла подумать.
– И в какую же сумму меня оценили?
– Катя, забей! Ты жива, невредима, уже дома. Всё позади.
– Нет, погоди. Мне страшно любопытно, по какой цене я котируюсь на рынке киднеппинга? Не продешевили хоть похитители? Много попросили?
– Миллион.
– Миллион чего?
– Долларов, разумеется.
– Вот придурки. Кто за меня столько даст?
Он посмотрел на меня с удивлением и спокойно сказал:
– Я бы дал.
Я хмыкнула:
– Брось, Соболев! Ни один человек не стоит таких денег. Тем более я. И вообще: с какой стати меня похищать. Я что, наследная принцесса? Или глава огромной корпорации? Я – никто, ничто и звать никак. Так что не ври. Ничего бы ты не заплатил. Но что спас – спасибо, конечно.
– Катя, я бы заплатил, поверь.
– Хм. От большой любви, что ли?
– Не только. Они сказали: если буду долго тянуть с выкупом, станут присылать тебя по частям. И я реально испугался.
В этот момент я тоже испугалась. И тоже реально. Как-то сразу очень живо представила, что от меня отрезают по кусочку: то палец, то ухо. Бррр.
Видимо, это отразилось на моем лице, потому что Соболев положил свою руку поверх моей:
– Я же сказал: забей. Не было этого. Считай, что тебе просто приснился кошмар. Но ты проснулась, и теперь всё в порядке.
– Тебе легко говорить.
– Нелегко, поверь.
И я поверила.
Видимо, чтобы отвлечь меня от пугающих перспектив, он направил разговор в другое русло:
– Давно хотел тебя спросить: как получилось, что девочка-сиротка из детдома стала именитым дизайнером? Вообще-то детдомовским нечасто удается выбиться в люди.
Я кивнула:
– Да, правда. Обычно из них получаются ткачихи-поварихи да токари-слесари. А еще – дворники, уборщицы.
– Как же тебе удалось?
– Случайно. Когда со мной приключились те страшные события и я осталась одна на свете, меня, как ты знаешь, тут же отправили в детский дом. Я была так растеряна и напугана, что перестала говорить. Совсем. У меня просто не получалось. Что-то сломалось во мне, наверное. Не то чтобы я упрямилась, мне просто не удавалось что-то сказать. Если меня о чем-то спрашивали, я могла только покачать головой – «нет», или покивать – «да». Если требовался развернутый ответ, мне давали бумагу и ручку, и я писала. То есть соображала я нормально, а говорить не могла.
– Ух ты, надо же. Это, наверное, нервное?
– Конечно. Меня консультировали у психиатра, он так и сказал. Когда пройдет шоковое состояние, я заговорю. И всё. На этом консультация закончилась. Меня даже на учет не поставили, насколько я помню. Да кто бы стал возиться с детдомовской сиротой? За мое лечение никто платить не собирался, поэтому меня предоставили самой себе. Но мне повезло. В нашем детдоме, помимо воспитателей и нянечек, в штате числился психолог. Очень добрая женщина, которая реально любила детей. Она стала со мной заниматься, чтобы, по ее выражению, «снять зажим». Что она только не придумывала для меня! То сказки рассказывала и просила меня заканчивать фразы. Самые известные, из «Колобка», «Курочки Рябы», «Краденого солнца». Но я молчала. Потом она решила, что если не получается говорить, то надо попробовать петь. Но я молчала. Тогда она стала давать мне альбом и карандаши. Просила нарисовать что угодно, а потом рассказать, что на рисунке. Я рисовала. Причем исключительно черным карандашом. Она смотрела на эти рисунки и хмурилась. Теперь я знаю, что черный цвет детского рисунка означает глубочайшую депрессию. Но тогда я этого знать не могла. Видела, что психологу не нравятся мои рисунки, и очень расстраивалась: я же так старалась! И уходила в себя еще глубже.
