— Это всего лишь я, дорогая, — пробасил Каидан у меня над ухом. — Ты прямо сама домовитость. А готовить тоже умеешь?
Я оперлась обеими руками о край сушилки, чтобы удержать равновесие. Машина была еще горячая.
— Ой, Кай, нельзя же так! — Я чувствовала, как его нос и губы касаются моих волос. Зачем он все это со мной делает? Просит не романтизировать его, а потом как подойдет да как начнет тыкаться сзади носом!
У меня подкашивались колени, и я была в полном замешательстве. Чего мне на самом деле хотелось, так это зажмуриться и упасть назад в его объятия, на мгновение представив себе, что мы вместе. Но где-то внутри меня жила сила, более мощная, чем влечение тела, и я удержалась. Нет, я не буду одной из его одномоментных девочек.
— Если ты не собираешься стать моим парнем, то не должен меня так хватать.
Я думала, он обидится, что я его гоню, и отстранится, но Каидан не сделал ничего подобного, а пробубнил мне прямо в волосы:
— Испам не положено вступать в отношения, особенно друг с другом.
— А мы никому не скажем, — произнесла я в пустоту перед собой и закрыла глаза. — Только мы с тобой и будем знать.
— Это невозможно. — Его отказ прозвучал тихо и деликатно, но твердо.
Тогда я, вооружившись той же самой силой, сняла его руки со своей талии и отпустила их. Секундой позже он ушел. То огонь, то лед, снова и снова.
В глубине сердца я знала, что шанса нет. Конечно, нет. Он не говорил, что не хочет быть со мной, — только, что это не разрешается. Я попробовала за это ухватиться — нет, не надо. В чем бы ни заключалась причина, никакого «мы» не будет, даже втайне от всех. Да и не получится сохранить от всех такую тайну. Чем скорее я приму это как данность, тем лучше.
Я схватила стопку сложенной одежды и пошла в номер.
Каидан сидел на своей кровати и смотрел телевизор. На меня он не оглянулся. Его вещи я положила на комод, а свои стала складывать в сумку. На дне ее, оказывается, лежала та самая красная футболка, которую он мне одолжил, когда я пришла к нему домой. Я достала футболку и присоединила к его вещам.
Чем бы теперь заняться? Я задумалась. На полу стояла моя школьная сумка, набитая книжками из списка на лето продвинутой программы по английской литературе. Патти уговорила меня взять их с собой. Я подняла сумку с пола и водрузила на кровать.
— Что это у тебя? — спросил Каидан.
Значит, он решил вести себя так, как будто ничего не случилось? Хорошо, подыграю ему.
— Английский. — Я положила перед собой на кровать сборник американской поэзии и тетрадку. Каидан выключил телевизор, подошел ко мне, растянулся во весь свой немалый рост поперек кровати, взял книжку и раскрыл.
Вот нахал.
И тут во мне забрезжила болезненная догадка. Может быть, он не притворяется, что это для него ничего не значит. Может, правда, не значит. А почему вдруг должно значить? Наверняка многие девушки, намного более обольстительные, чем я, уговаривали его обменяться с ними клятвой верности, и всем он отказал. С чего это я решила, что мой случай особый? Из-за того, что мы владеем общей тайной, касающейся наших родителей, и умеем усиливать восприятие?
Говорят, нельзя потерять то, чего у тебя никогда не было. Но я потеряла. И разочарование причиняло мне боль.
Я нашла возле изголовья незанятый уголок, забралась туда и села, скрестив ноги. Меня совершенно измучила коса. Я перекинула ее через плечо, освободила от резинки, расплела, помассировала кончиками пальцев уставшую кожу под волосами. Потом запустила пальцы в сами волосы, волнистые после косы, и медленно повела вниз, аккуратно разделяя попадающиеся узелки. Каидан издал странный горловой звук, потом кашлянул. Я взглянула в его сторону — он старательно изучал книжку. Его глаза скользнули по мне и вернулись на страницу. Что это с ним?
Я почувствовала обиду и порадовалась, что теперь умею прятать цвета. Нарочно громко раскрыла тетрадь, вытащила верхний листок с заданиями. И на первом же вопросе тихо зарычала.
— Что случилось? — подал голос Каидан.
— Такие вопросы невыносимы! «Опишите мнение автора о смерти, высказанное в строчках с восемнадцатой по двадцать первую». Это же стихи, плач в голос! Красота поэзии в том, что для разных людей в разное время она может значить разное. А от нас — ну, ты знаешь, — ждут одного конкретного так называемого правильного ответа, собственные мысли не засчитываются. Недопустимо так препарировать поэзию!
Я возмущенно отбросила листок и вдруг почувствовала на своей щеке руку Каидана. Оказывается, я так разгорячилась во время своей гневной тирады, что даже не заметила, как он сел. Сердце колотилось как бешеное. Я повернулась к Каидану — глаза его пылали, а знакомый аромат апельсиновой рощи звучал ярче обычного.
— Серьезно, — прошептала я, не в силах отвести взгляд. — Ты снова строишь мне постельные глазки.
