— Не смей. — Его голос звучал хрипло. — За всю жизнь мне ничто не давалось труднее.
Он снова поднялся во весь рост и показался мне невероятно огромным.
Я прошептала:
— Не понимаю.
— Ты не сделала ничего плохого, поняла? — В его голосе звучали нотки отчаяния. — И пусть тебе даже на миг не приходит в голову, что я тебя не хочу.
Тут у него из горла вместо слов вырвался рык, и он прижал кулаки костяшками ко лбу. Потом заговорил снова:
— Это не должно быть так.
— Как — так?
— Без обещания. В гостиничном номере.
— Так пообещай.
Его лицо напряглось, он сокрушенно развел руками и заорал:
— Не могу! И
Он отвернулся и прислонился лбом к стене. Затем, все еще задыхаясь, сполз вниз, повернулся, сел на пол, уперев локти в колени, и закрыл лицо ладонями.
До меня стал постепенно доходить смысл случившегося. Мы так сблизились, а Каидан отказал себе. Ради меня. Он совершил первое в своей жизни самопожертвование. Ради меня. Он отверг своего отца — демона. Ради меня.
Куски целого с грохотом встали на места, и сквозь меня потоком хлынула бурлящая энергия. Господи! Я люблю его, и ничто ни на земле, ни в небесах, ни в преисподней меня не остановит!
В тот самый момент, когда я сделала это потрясающее открытие, Каидан поднял лицо и взглянул на меня. А моя эмоциональная защита была снята. Заметив, что Каидан смотрит, я быстро спрятала ауру, но опоздала — он увидел. Я затаила дыхание в ожидании его реакции. А он молча закрыл глаза и опустил голову на грудь. Вовсе не об этом я мечтала.
Я занялась своим чувством к Каидану, таким огромным, что мне трудно было его не то что спрятать, а даже просто вместить в себя. Теперь, осмыслив эмоцию, я поняла, какая она всеохватывающая. Закрыла глаза и спрятала ее, тщательно собрав все ошметки силы воли, какие во мне нашлись.
Я поднялась и, не отпуская подушку, быстро сходила за маечкой, которая валялась на телевизоре. Потом, отбросив подушку, натянула через голову маечку и застегнула шорты. Мне надо было уйти из номера — прогуляться, прочистить голову и позволить Каидану побыть наедине с собой.
Но тут зазвонил телефон. Вот так так!
Каидан не шевелился, поэтому я подошла к ночному столику, где лежала трубка, посмотрела на номер, с которого пришел звонок, и мое сердце пустилось вскачь. Непослушными от волнения пальцами я взяла трубку со столика и нажала зеленую кнопку.
— Алло?
— Мисс Уитт? Это сестра Эмили.
— Она проснулась?
— Мне очень жаль, дочь моя. Сестра Рут отошла к Господу.
Что? Мне стало дурно, и я тяжело осела на кровать. Глубокое чувство потери до краев заполнило мою душу.
— Нет, — прошептала я.
— Боюсь, что да. Несколько лет назад она составила завещание, по которому все ее имущество должно отойти вам. Я просмотрела ее вещи и, кроме одежды и Библии, нашла только одну маленькую коробочку. Вы можете приехать за ней в монастырь?
— Да. Выезжаю.
Странный маленький монастырь, угнездившийся внутри большого города, был скрыт от посторонних глаз стеной вечнозеленых растений и соседним большим зданием, в котором помещался сиротский приют. Он вряд ли привлек бы внимание туристов. Местные жители тоже вполне могли годами ходить мимо него и не замечать.
Каидан заехал в раскрытые ворота. За деревьями оказалась небольшая лужайка, а за ней — простое двухэтажное кирпичное здание, обветшавшее от времени и увитое по бокам виноградными лозами. Мы припарковались на пятачке, посыпанном гравием, и посмотрели на монастырь. Оказывается, я его помнила, — только с меньшим количеством лоз.
Всю дорогу мы молчали. Мне очень хотелось как-то ослабить возникшее между нами напряжение, но следовало предоставить это естественному ходу вещей. Сегодня вечером в наших отношениях произошел сдвиг. Серьезный сдвиг.
— Я подожду здесь, — сказал Каидан. Я вышла из машины и по растрескавшейся бетонной дорожке направилась к дверям. Вечер только вступал в свои права, и воздух еще не остыл, но легкий запах жимолости помогал легче переносить жару.
Около дверей висела небольшая табличка. Я прочла надпись: МОНАСТЫРЬ ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ. Три раза потянула, а потом отпустила тяжелый медный дверной молоток. На стук вышла молодая монахиня в цветастом платье ниже колен с длинными рукавами, белых колготках и сандалиях. Ее волосы были собраны в пучок, а на груди висело распятие.
Сестра приложила руку к сердцу. Сквозь ее лавандовую ауру умиротворения пробивался тоненький ярко-синий ручеек печали.
— Вы, должно быть, Анна. Благодарим вас, что приехали.
Монахиня пригласила меня пройти в холл и тепло обняла. Именно в таком искреннем объятии, пусть даже от незнакомого человека, я сейчас очень нуждалась. Пока она ходила за коробочкой, я разглядывала уютные кремово-белые стены. Я помнила, как шестнадцать лет назад лежала здесь на руках у Патти, а она прощалась с сестрой Рут. В стене все еще был фонтан, и из него, вызывая ностальгические чувства, текла тоненькая струйка воды.
