Двоюродный дядя обнял меня и наградил поцелуем в каждую щеку. Я вдохнула запах орегано, и меня накрыла волна ностальгии. Иногда в некоторых местах вы всегда чувствуете себя именно так, даже если вам не свойственно это сентиментальное чувство.
Франческо Абелли обитал на более мирной стороне
– Садись у окна.
Но день вовсе не
Я устроилась за столом и налила стакан воды из графина. Сквозь окно врывался ослепительный свет. Ужасное место, если честно, но слово дядюшки было столь же категоричным, как и замечание отца, и не имело значения, насколько люди из-за этого страдают.
Бенито вошел в зал и плюхнулся на стул, прочистив горло и налив себе чаю. Я прищурилась, потягивая воду через трубочку.
– У тебя засос на шее.
Он потер отмеченное место, пробормотав:
– Говорил же ей, что не надо.
Я покачала головой, не желая знать, как он успел с кем-то переспать по дороге от парковки до ресторана.
Через пятнадцать минут все были в сборе. Напротив сидели родители, с одной стороны от меня восседала Адриана, а с другой – Николас. Мама нахмурилась, когда поняла, что дочь и Руссо не сидят рядышком, но ни невесту, ни жениха формальный этикет не волновал. Тони, Бенито, Доминик, Лука и дядя Мануэль заняли соседний столик и разговаривали друг с другом.
Мама морщилась и моргала из-за яркого света, который озарял уже весь стол, а папа́ закрылся меню, которое знал наизусть.
Ланч не был таким напряженным, каким я его представляла. Вчерашний вечер, к счастью, ни на что не повлиял. Однако сестра казалась рассеянной и отстраненной, словно только физически пребывала вместе с нами, а мыслями витала где-то очень далеко. Она молча смотрела вперед, хотя обычно не могла сидеть сложа руки.
На столе были раскиданы бумаги, мама обсуждала с Николасом последние детали свадьбы, спрашивая мнение жениха касательно некоторых вещей.
– А что насчет медового месяца? – поинтересовалась она.
Я покрылась гусиной кожей и поежилась из-за плохого предчувствия.
Николас провел рукой по подбородку и обернулся к окну. Я проследила за его взглядом: улица Лонг-Айленда была залита солнцем.
Мое беспокойство только возросло, когда я увидела черный лимузин, слишком уж медленно едущий по дороге.
В тот момент, когда я разглядела на лице водителя татуировку
–
Раздались крики.
А затем из легких вышибло весь воздух, потому что меня повалили на пол. Тяжелое тело закрыло меня от стекла, разлетающегося в легко узнаваемом ритме.
Я знала, кто лежал на мне, и пыталась выровнять дыхание посреди хаоса. Ресторан превратился в поле боя между самыми отпетыми преступниками Нью-Йорка, но я чувствовала себя в полной безопасности.
Создавалось ощущение, что перестрелка продолжалась бесконечно долго, пока наконец в зале не повисла тишина, звенящая эхом пулеметной очереди.
–
Я слышала слова, но все мысли были окрашены красным: на деревянный пол капала кровь.
Николас схватил меня, приподнял с пола и развернул мое лицо к себе.
– Ты в порядке? – повторил он.
Я кивнула, звон в ушах начинал стихать.
Он провел по мне руками и взглядом, чтобы удостовериться самому, но я даже ничего не почувствовала: я видела лишь падающие красные капли…
– Пусти!
– Прекрати! – Он впился в мои запястья. – Все целы.
Я оглушенно моргнула.
– Да?
– Да. – Он провел пальцем по моей щеке. – Дыши.
Я глубоко вздохнула и только тогда услышала голоса остальных. Они проводили перекличку, я просто оказалась слишком напугана видом капающей крови, чтобы услышать родных.
Кровь принадлежала Бенито.
– Твою мать, – простонал он, скривившись от боли. – В ту же гребаную руку.
Папа́ кричал что-то на итальянском в телефон, мама плакала. Адриана села, окруженная осколками стекла и общим беспорядком. Вдали раздались звуки сирен, и в ресторане опять воцарилась тишина, словно все почувствовали резкую перемену в атмосфере.
А затем сестра уставилась перед собой и пробормотала два слова, которым предстояло навсегда изменить наши жизни.
– Я беременна.
Жребий брошен.
Иногда просто не остается слов.
А иногда слова только засоряют пространство, которое и так забито неприятными откровениями.
