Толукути они отправились на потрепанной телеге, чтобы не привлекать внимания. Забравшись в самое сердце толчеи, они выскользнули на улицы – Отца Народа переодели, чтобы его никто не узнал. Его чуть не раздавил один уже размер толпы: тела, тела, тела повсюду и тела везде. Если бы не знакомые виды, он вряд ли бы узнал город – ведь то, что здесь творилось, не могло твориться в его Джидаде с «–да» и еще одним «–да»; и он постоял, гадая, правда ли видит то, что видит. Животные с символикой Джидадской партии и животные с символикой Оппозиционной партии маршировали и танцевали вместе, и Отец Народа уставился на это зрелище в шоке, и его охватило головокружение, и его охватила слабость, и его охватило чувство предательства, потому что все эти годы его режим строил Джидаду, где животные противостоящих партий не могут сплотиться во имя единой Джидады. Так думал не он один: над празднующими животными кружила стая стервятников, недоумевая и гадая, где же, черт подери, кровь? И где же, черт подери, трупы? Ведь толукути в знакомой им Джидаде любые собрания против Центра Власти всегда и без исключения кончались падалью, падалью, падалью.
Старый Конь увидел, как свиньи запускают большой желтый шар с надписью: «Джидада больше никогда не будет твоей колонией!» Увидел, как кошка несет плакат: «Долой деспота!» Барана с плакатом: «Старый Конь должен уйти». Осла с плакатом: «Довольно!» Павлина с плакатом: «Пришло время». Овцу с плакатом: «Старый Конь должен сейчас же покинуть Джидаду!» Корову с плакатом: «Свободная Джидада». Еще одну с плакатом: «#ОтставкаКомандования». И еще одну с плакатом: «#НовоеНачало». Увидел утку с плакатом: «Вперед, вперед, наши генералы». Козу с плакатом: «За детей и за наше будущее». Лошадь с плакатом: «Старому Коню пора на покой». Курицу с плакатом: «Псы – голос Джидады». Гуся с плакатом: «Долой коррупцию!» Осла с плакатом: «Дом Джидады, закончи начатое». Козу с плакатом: «Власть не передается половым путем!» Кошку с плакатом: «Старый Конь – дололо-о-о!!!»[37]
Он видел множество плакатов – незаконных плакатов, невероятных плакатов, неблагодарных плакатов, неправильных плакатов, ошибочных плакатов, – и животные с ними плясали, носились, вопили и визжали, призывая к его незаконному свержению. «Долой тирана!» – ревели они. «Прощай, диктатор!» – гремели они. «Долой угнетение!» – визжали они. «Слава новому рассвету!» – завывала толпа, захлестывая улицы и становясь все больше и больше. Животные свистели. Животные играли на вувузелах. Животные пели песни. Животные смеялись. Животные произносили молитвы. Приезжали новые на еле ползущих машинах. На велосипедах. На автобусах. На тележках. Наблюдали с деревьев. И толпы все шли и шли, а он ничегошеньки не понимал.
Наконец он воздел голову к небесам – возможно, в поисках знака от Бога, что его помазал, постановил, чтобы он правил, правил и еще раз правил, – но увидел только тусклое солнце. Он мысленно приказал ему почернеть – да, толукути Отец Народа хотел, чтобы солнце погрузило Джидаду в кромешную тьму среди бела дня и разогнало вероломное собрание, а он бы успел разыскать истинных друзей и вместе с ними нашел, как исправить эту невообразимую ошибку, но толукути солнце не дрогнуло, не поддалось, не сделало ничего – впервые за все его богоданное правление солнце наотрез отказалось подчиняться.
И он стоял в еще большем изумлении, трясся, хотя пытался не трястись, чувствовал себя в полном одиночестве среди наэлектризованной толчеи и думал: но что случилось? Да, спрашивал себя: но что случилось, и когда случилось, и в какой именно момент случилось так, что все эти животные, которые когда-то его любили, вдруг перестали его любить, перестали в нем нуждаться? И он задумался, на что готов ради этой любви. Толукути его сердце так заныло, что разбилось, да не раз, а тысячи, тысячи и тысячи раз – из-за всех и каждого зверя на улицах и всюду, где были джидадцы, в этот самый миг его разлюбившие. Это и было его первое горе.
И когда генерал Дар Биби мягко спросил, не хочет ли он пройти дальше по улице к самому Дому Джидады, чтобы увидеть больше, толукути Его Превосходительство просто ошалело покачал седой головой, думая: «Но что же стало с животными, набивавшимися на мои митинги так, что было негде встать, где же они? И где Патриоты Страны, являвшиеся на мои мероприятия в костюмах с моим лицом, где же они? И где самки, которые ели и улюлюкали на всех до единого моих собраниях, которые провожали и встречали меня в аэропорту песнями и плясками, да, те самки, что качали бедрами и трясли задами, пока с них чуть не сыпалась одежда, украшенная моим лицом, где же они? И где молодежь, падавшая в моем присутствии ниц, как перед Богом, где же они, да, где же они – все те животные, что любили меня, нуждались во мне, где же они со своей любовью???»
Толукути он стоял и думал о той любви, когда тощая корова ткнула ему флаг в морду и сказала: