Итальянец Примо Джибелли, ставший Героем Советского Союза в Испании и погибший над Мадридом, и испанец Рамон Касанелес, кому не довелось воевать на родной земле, но где воевал и погиб его сын, тоже летчик, венгры, немцы, турок и индус — все они, приходя на аэродром, неизменно встречали там
молодого угловатого авиамеханика. Петя, как его ласково называли летчики, дневал и ночевал на
аэродроме. Ковыряться в моторах было его страстью. Вечно он что-то чинил, подгонял, придумывал.
Сказать, что он был влюблен в авиацию, — это значит сказать очень мало.
Со Смушкевичем они были знакомы давно. Теперь Яков Владимирович засыпал его вопросами. И
слушая обстоятельный доклад, он про себя отмечал его умение глубоко анализировать происходящие
события и делать из них четкие правильные выводы. Пумпур несомненно обещал в скором времени
вырасти в незаурядного военачальника.
— Начнем с того, что против нас воюют главным образом немцы и итальянцы, — говорил Хулио. —
Немцы — это легион «Кондор». Летают на истребителях типа «Хейнкель». Скорость — триста двадцать
— триста сорок километров в час. Два пулемета. Убирающиеся шасси.
У итальянцев — «Фиат». У него скорость поменьше: триста — триста двадцать километров в час. Но
четыре пулемета. Из них два — крупнокалиберных. [50] Бомбардировщики «Юнкерс», «Савойя»,
«Капрони».
Пока у нас не было современной техники, наши вылеты носили больше символический характер.
Потому-то мятежники чувствуют себя в воздухе хозяевами.
— А хозяевами должны стать мы, — сказал Смушкевич. И подумал: «Сказать легко, а как это сделать?»
На аэродроме он уже видел только что прибывшие «И-15» и «И-16». Из них решено было сформировать
две эскадрильи.
Группу «И-16», которая осталась в Алкала, возглавил Тархов. Нервный, всегда, казалось, чем-то
недовольный, очень шумный человек, он отличался безукоризненным знанием летного дела и
беззаветной храбростью. К сожалению, воевать ему довелось недолго. В одном из боев над Мадридом
его машина была подбита. Раненный, он прыгнул с парашютом. В воздухе его ранили еще раз. Все же он
сумел опуститься в расположении республиканцев. Они же, не знавшие еще о том, что в небе Испании
воюют наши летчики, долго не могли понять, кто он, приняв его то ли за немца, то ли за итальянца. Лишь
случайно оказавшийся рядом Кольцов наконец разобрал, кто он и откуда. Но было уже поздно: крови
Тархов потерял очень много.
Кольцов называет его в своем дневнике капитаном Антонио.
Второй эскадрильей — «И-15», — перелетевшей на аэродром в Гвадалахаре, командовал невысокий
озорной Пабло Паланкар. Так его называли в те дни. Теперь мы назовем его собственным, впоследствии
широко известным именем. Павел Рычагов его звали. Герой Советского Союза. [51]
Когда Дуглас приехал в Алкалу, обе эскадрильи только становились на ноги. Но отныне в распоряжении
летчиков имелись вполне современные машины. «И-16» обладал завидной скоростью, а «И-15»
отличался лучшей маневренностью. Первый вывод, который напрашивался сам: им надо действовать
вместе.
«Ну хорошо, — рассуждал далее Дуглас, — в таком сочетании легче выиграть воздушный бой, но ведь
это не решает главной задачи. Как прикрыть столицу, когда самолетов так мало?»
— Пожалуй, сейчас самое время ехать в Мадрид, — посмотрев на часы, сказал Пумпур. — Ведь всего не
расскажешь, надо посмотреть самому.
Вот он, этот город, о котором он столько думал последнее время...
Мадрид открылся их взору во всем своем неповторимом очаровании, когда они вместе с Хулио поднялись
на верх знаменитой «Телефоники» — самого высокого здания испанской столицы, увенчанного
двухэтажной башенкой в стиле испанского барокко.
Море разноцветных крыш вокруг. Где-то там внизу, под этими крышами, творили Веласкес и Кеведо, Сурбаран и Сервантес, Кальдерон и Лопе де Вега, Гойя и Унамуно.
Протяжный вой падающих бомб прервал мысли Смушкевича. А через минуту то тут, то там взметнулись
в небо языки пламени и черные столбы дыма.
Такого видеть ему еще не приходилось. Где-то там, в море огня горел дворец герцогов Альба, из которого
дружинники и рабочие с риском для жизни спасали бесценные полотна великих мастеров. Содрогалась
от взрывов площадь Капитолия — это совсем уже рядом.
В зловещий хор звуков вплетаются артиллерийские залпы. Орудия мятежников начинают обстрел [52]
города... Несколько снарядов попадают в зал, где работают телефонистки. К счастью, снаряды почему-то
не взорвались. И девушки, будто ничего не произошло, по-прежнему вызывают Париж, Вену, Нью-Йорк, Женеву, Буэнос-Айрес... О чем услышат они, эти далекие от грохота взрывов и свиста бомб города? О
чем захотят услышать? Ведь, чтобы слушать о том, что происходит в Мадриде, надо тоже иметь
мужество.
Один за другим спускаются в зал журналисты. Нервный, побледневший француз Луи де ла Пре, прибывший по заданию «Пари суар», передает в Париж: «Мадрид — это озеро крови, отражающее
пожар. Я вам уже сказал: я только регистрирую ужасы, я только сторонний свидетель. Но пусть мне все
же будет позволено сказать то, что я думаю. Самое сильное чувство, которое я испытал сегодня, не страх, не гнев, не жалость — это стыд.
