В палату Боткинской больницы Бася Соломоновна попала лишь в 11 часов вечера.
Машина с трудом пробиралась по запруженным гуляющими в этот предпраздничный вечер московским
улицам. Наконец она вырвалась на простор Ленинградского шоссе и через несколько минут остановилась
возле больничного подъезда. Встретивший ее профессор Фридланд ничего не сказал и только попросил:
— Пожалуйста, потише...
Узнать его было невозможно. Он лежал укутанный бинтами. Лишь пробившиеся сквозь них особенно
черные на их фоне волосы убеждали, что это [87] он. Она провела по ним рукой. От ее прикосновения он
очнулся и, с трудом поднимая опухшие веки, спросил:
— Как ты сюда попала? Иди домой... Все будет в порядке...
Врачи, осмотревшие Смушкевича сразу после того, как он был доставлен в больницу, не могли сказать
ничего определенного. Переломанные во многих местах бедра ног делали надежды на спасение
ничтожными. Но и их надо было использовать. И борьба началась...
Утром он опять пришел в сознание. Увидев стоящих у кровати начальника ВВС Локтионова, адъютанта
наркома Хмельницкого и своего испанского товарища генерала-танкиста Павлова, спросил:
— Ну как дела? Как прошел парад?
— Все в порядке, Яша, — с трудом сдерживая слезы, сказал Локтионов. — Мы ждем тебя. Ты обязан
бороться так же, как воевал. И не сдаваться... Слышишь?.. Не сдаваться. Это приказ, Яша. Боевой приказ.
— Не сдамся, — прошептал он.
Больницу осаждали летчики. Останавливали врачей, сестер. Вопрос один: «Как Батя?» — так после
Испании теперь называли Якова Владимировича.
Однако в палату никого не пускали. Там кроме врачей и сестер находилась лишь Бася Соломоновна. Но
однажды, когда она осталась одна, в палате появились двое новых врачей. Она уже привыкла к врачам и
вначале не обратила на вновь вошедших внимания. Когда же взглянула на них, то увидела знакомые лица: перед ней стояли смоленский товарищ мужа Минин и Чкалов.
— Бася Соломоновна, мы на минуточку, — прошептал Чкалов. — Только поглядим своими глазами, [88]
что жив. А то ребята думают, что их обманывают...
Пять дней шла жестокая схватка со смертью, уже, казалось, заключившей Смушкевича в свои объятия.
На шестой день смерть отступила.
— Мотор у него... — указывая на сердце и затем покачав седой головой, проговорил известный хирург
Мондрыка. — С таким можно бороться.
Однако консилиум врачей заявил, что для спасения жизни его надо немедленно оперировать. И
возможно, придется ампутировать ноги.
Его ввезли в просторный операционный зал. Он увидел склонившееся над ним знакомое лицо врача.
Больше он ничего не видел и не чувствовал, а когда пришел в себя, спросил:
— Доктор, летать я сумею?
— Ходить будете...
— Ходить мне мало. Мне летать надо, — прошептал он.
Врачи переглянулись. Кто-кто, а они-то знали, как трудно будет ему научиться ходить на его ногах, которые с таким трудом им удалось спасти. А летать?.. Хорошо, хоть жив остался.
Через полтора месяца его перевезли в подмосковный санаторий. Еще через месяц лечивший его
профессор Фридланд разрешил снять гипс.
— Ну что, не нравится моя работа? — спросил он, увидев, что Смушкевич рассматривает свои
искривленные ноги. — Ничего, проделаем гимнастику, массажи, водные процедуры, и будут они как
новенькие.
— Сколько на это надо времени? — поинтересовался Смушкевич.
— Недель шесть... — ответил профессор.
— Столько ждать я не могу. [89]
Фридланд промолчал в ответ...
То было какое-то особенное лето. Надо же такому случиться, чтобы здесь, в Барвихе, где раскинул свои
корпуса недавно построенный санаторий, под одной крышей и в одно время собралось столько
замечательных людей!
На веранде, гордо откинув седую гриву, восседал за шахматным столиком академик Чаплыгин. В парке
на одной из уединенных аллей можно было встретить шустрого сухонького старичка в черной
профессорской шапочке. Знакомясь, он представлялся: «Академик Каблуков». И бежал дальше.
Седая борода Немировича-Данченко была видна еще издали. Подходя ближе, Владимир Иванович учтиво
раскланивался, как всегда изысканно одетый, в белоснежной манишке с бабочкой.
В разбросанных в самых живописных местах шезлонгах отдыхали знаменитые актрисы Массалитинова, Корчагина-Александровская, Яблочкина.
В бильярдной царствовал великолепный — перед красотой его бессильны были годы — Пров Садовский.
Всех не перечесть. И все были взбудоражены, узнав о том, что в санатории находится известный летчик
Смушкевич. Каждому хотелось посмотреть на него, поговорить, а Садовский, проведав, что Смушкевич, как и он, страстный бильярдист, встретив Басю Соломоновну, спросил:
— Когда к нам изволит пожаловать ваш супруг?
— Ему самому не терпится, — ответила Бася Соломоновна.
— Передайте, что мы все ждем его. А я особенно.
Однако пока еще Смушкевич не выходил из [90] палаты. И никто из отдыхавших в санатории не
подозревал о том, какой упорный поединок с недугом идет за ее дверями. Врачи назначили один массаж в
день. Мало. И он просит жену и дочь массировать ноги еще и еще. Привыкнув к гипсовым повязкам, он
теперь боялся спать без них. Казалось, что ноги развалятся. И каждый вечер их старательно бинтовали.
