Евдокия этого не видела — неотступно следила за шинкарем.
В шинке между тем снова наступила тишина, столь же тревожная, как и та, которой люди встретили Евдокию, но и иная. На месте мирного кабального человека Софрона, заговорившего от отчаяния, стояла его дочь, и была она вся — непримиримая злость. Что-то скажет она?
Евдокия оглянулась, заметила внимание на лицах людей, готовность слушать. Внезапно вспомнила свой недавний спор с отцом и крикнула, будто продолжая тот спор:
— Кабы не работали на пана, умер бы он давно. Зачем на барщину ходите? Зачем в шинок ходите? Зачем попа слушаете? Дома сидеть надо, пускай пан сам робит, пускай без нас обойдется!.. Трусливые вы овцы, нет среди вас храброго, нет среди вас смелого, нет мужчин!..
— Эй ты, молодица! — Шинкарь замахнулся на Евдокию обломком своей палки. — Еще не было случая, чтобы баба в такие дела мешалась. Уходи, тебе здесь нечего делать.
— Я не свои — я отцовы слова договорила... За что его побил?
— Уходи, говорю!
Он швырнул в нее палку. Евдокия схватила со стойки бутылку, запустила ею в шинкаря. Промахнулась. Но прежде, чем пригнувшийся шинкарь успел выпрямиться, десяток других бутылок, кружек, стаканов, брошенных более сильными руками и более верными, полетели в него.
Пан Тиборовский выслушал невеселый доклад своего управляющего. Последнюю партию пшеницы пришлось продать в Гамбурге за полцены; из-за позднего цветения лугов первый взяток меда оказался нищенским; урожай ячменя и ржи вряд ли возвратит семена; пять кредиторов потребовали возвращения просроченных ссуд, а денег нет даже на оплату счетов мадемуазель Перейты.
Услыхав это имя, пан Тиборовский улыбнулся — вспомнился вчерашний вечер, целиком отданный обществу этой милой девицы.
— Да-да, немцы, — сказал он рассеянно. — Будь они не столь скупы... Надо искать других покупателей.
У пана Яна было свое мнение о причинах того, что доходы хозяйства неустанно падали и уже не хватало денег на кутежи и заграничные поездки пана Тиборовского.
— А наши новые фольварки? — вспомнил вдруг пан Тиборовский. — Разве и они не поправили дела?
— Ничуть, — ответил управляющий, не переставая удивляться легкомыслию пана и его верхоглядству.
Новые фольварки были созданы несколько лет назад на землях, которые пан велел отнять у своих крестьян. Отбиралось, разумеется, лучшее. Работали на фольварках те же крестьяне. Но почему-то они продолжали вымирать либо разбегались в леса, к казакам, в крупные города, где под вымышленными фамилиями нанимались на разные работы. И чем больше земель отнимал пан у крестьян, тем больше хирело его хозяйство. Оно попало в какой- то заколдованный круг: мало земли — плохо, больше земли — еще хуже. А все ведь потому, объяснял управляющий, что к земле нужны и радивые руки, а никакого радения за дела своего барина крестьяне не проявляют.
И пан Францевич посоветовал пану Тиборовскому искать иных путей для получения доходов. Например, можно открыть большую ткацкую мастерскую, либо крутильню, да не обычную для этих мест мастерскую с двумя-тремя подмастерьями, а крупное производство станков на двадцать.
Хмурое лицо управляющего даже просияло, до того величественным казался ему этот замысел.
— Накупим станков, наделаем пряжи, — а вдруг покупателей не найдется? — усомнился пан Тиборовский.
Управляющий склонил голову. Некий купец, сообщал он, с большой выгодой продает канаты владельцам парусников в Данциг. А риска для пана не будет никакого, ни одной копейки затратить не придется: среди крепостных пана Тиборовского есть кому поделать станки и кому на них работать.
— Хорошо, я подумаю.
Только после этого управляющий отважился сообщить пану последнюю новость, самую огорчительную: сожгли люди в Заполотье его панский шинок, избили шинкаря, бросили в огонь и долговую книгу. А вчера быдло не вышло на господское поле.
— Повесить мерзавцев! — сгоряча выкрикнул пан Тиборовский.
— Сто человек не работает, — пояснил пан Францевич. — Завалили дороги к себе, взяли дубины и секиры...
— Так это же восстание! — воскликнул пан Тиборовский, смекнув наконец, в какую беду попал. — Городскому голове сообщено?
— Сообщено. Ответил: «Ваши люди, вы и управляйтесь. Королевских солдат в городе всего пятнадцать человек».
— Так пошли гонца в Вильно, проси карателей!
Управляющий покачал головой. Разве забыл пан уроки недавнего подобного восстания в Мозыре? Четыре года пришлось тамошним панам ждать, пока дошла очередь усмирять их крестьян. Да, в конце концов гетман княжества Литовского прислал туда карательное войско. Главарей восстания казнили, остальных пороли, но на прокорм войска взяли у помещиков столько, что год после того они еще плакались. А как только каратели ушли, непокорство возобновилось. И поныне там крестьяне не работают.
— Так надо жаловаться в Варшаву! Пусть король знает, что у него творится!
