Не разучился, отвечал Мефодий. Но прежде чем снова замкнуться в тесной келье с войлочным полом, теперь уж навсегда, ему нужно исповедаться. Из сотни монастырских смердов, посланных строить храм, с Мефодием вернулось пятьдесят четыре человека. Пятнадцать человек в разное время сбежали, да и в монастырь не вернулись. Остальные погибли.
— За души умерших помолимся, а беглых проклянем, — произнес игумен, намереваясь перекрестить Мефодия. Тот заслонился руками.
— За что проклинаешь?! — воскликнул он. — Посылал бы к Гастольду не смердов, а братьев... Угодно ли богу, чтобы на крови людей возводились храмы? Угодно ли насилие над язычниками?
Он ждал, что игумен скажет: «Нет, не угодно сие богу». Ждал, что он скажет хоть слово в защиту язычников. Но тот вместо этого перекрестился на распятие, прошептал: «Неисповедимы пути твои, господи!» Затем ответил:
— Душа язычника истинно страдать не может.
— Значит, терзай ее как угодно? — Мефодий с вызовом глянул на игумена, но тот поднял очи горе.
— А душа православного? — спросил тогда Мефодий. — Ведь вот и нас проклинает папа за то, что в латинство не идем, грозит муками ада. Кто же прав?.. Вот пошла Литва против Москвы. За чью победу молиться, отец-игумен?
— Посвятивший себя богу стоит осторонь мирских дел, — назидательно сказал игумен. — Молись во спасение всех душ, погубленных на войне.
— Я желаю знать, какое дело справедливо, — упрямо возражал Мефодий, — чье оружие свято — литовское или московское?
— Бог один то ведает. Не нам, грешным, его помыслы разгадывать, не нам знать, какой князь прав, какой неправ. Потому и отошли от мира под сии своды.
— Бог знает ли, не ведаю, — дерзко воскликнул Мефодий. — А я знать хочу... Не нужны господу наши пустые молитвы из Гастольдова монастыря. — Он хотел сказать «из Ратиборова монастыря», тут же заметил оговорку, но поправляться не стал. — И никому не нужны молитвы, а нужно дело, труд, в коем каждый человек оставит свой дух потомкам... Прости, отец игумен, не монах я отныне, нет покорства в моей душе ни князю, ни Гастольду, ни тебе... — И Мефодий положил перед изумленным игуменом большой нож. — Радуйся, отец мой, что не замарал я рук кровью нечестивого... И это забери от меня — не понадобится более. — Мефодий снял клобук и положил рядом с ножом.
Мефодий обходил монастырь. Пятнадцать лет здесь был его дом. Три года он потом раздумывал, возвращаться ли сюда, или нет. Теперь уходит навсегда. Надо попрощаться со зданиями, вещами, с монастырским садом, в котором не одно деревцо взращено им... На душе у него было смутно. В этих стенах для него нет больше места. Но свое место в миру он тоже давно утратил. Продавать на рынке свистульки он уже не сможет. Его художество по дереву никому в городе не нужно. Он не знал, чем помочь своему юному другу Антонке, его отцу, его соплеменникам, что им ответить, если снова спросят: «Где справедливость?»
Во дворе монастыря монах ковырял вилами костер. В костре сгорали прелая солома, сухая труха, навоз, корье. Наглотавшись дыму, монах пробормотал:
— Все отрава — и дым, и навоз, и все в обители. — Он кивнул Мефодию, добавил: — Ушел бы и я, да стар.
Мефодия осенило: новый храм — тоже отрава, он воздвигнут неправдой и несет людям горе, взаимную вражду...
В тот же вечер Мефодий разыскал Антонку. У того нашлись верные друзья.
...В новолуние, когда кромешная темень окутала землю, храм загорелся. Сбежалось много людей. Они стояли в отдалении — из- за большого жара нельзя было приблизиться — и молчали. Кто с испугом, кто с болью, кто с радостью наблюдал, как стая торопливых жадных языков металась вокруг детища их трехлетнего труда.
Давно не падали над Полоцком дожди. Не было поблизости ни речки, ни колодца. И все бочки, в которых когда-то доставляли воду строителям, давно были убраны отсюда.
Но две капельки влаги где-то сверкали среди лиц людей, отражая сполохи неукротимого огня. Они не высыхали от жары, а медленно росли. И когда становились тяжелыми и скатывались в темень, на их месте сразу же появлялись другие.
...И нынешний поход Ольгерда на Москву складывался неудачно. В далеком прошлом, когда бесконечные усобицы раздирали эту землю, нередко бывало так: князья воевали, а народ безмолвствовал, равнодушно ожидал, пока выявится победитель. С тех пор много утекло людской крови, много сгорело городов и весей, много стонов и проклятий вознеслось к небу. И постепенно дошло до людей: нельзя стоять в стороне, надо думать, какой князь прав, и помогать ему против неправого.
Ошибся Ольгерд, полагаясь только на превосходство своей рати над московской, — забыл про ополчение.
...Когда Гастольд понял, что успеха ему не видать, он вернулся в Полоцк. Первый день и второй целиком посвятил своей Элизе. А тем временем велел схватить всех крещеных язычников. Пожар костела — дело их рук, тем более, что они потом погубили всех двенадцать монахов из Моравии: шестерых убили на площади, а шестерых привязали к крестам и пустили по Двине: «Плывите на запад, откуда прибыли к нам».
