— И мы, православная церковь, стоим за сильную власть и за безоговорочное ей послушание, — сказал он. — Не об этом спор. Как сразу менять все обычаи, молитвы, обряды, веками освященные?! Народ не допустит.
— Не надо ничего менять, — поспешил сказать Климент, поняв, что епископ колеблется. — Вы только признайте папу над собой, а обряды себе сохраните.
— И на это не сразу скажешь «да», — уклончиво ответил епископ, досадуя на свою опрометчивость. Затем, чтобы закончить затянувшийся спор, он пригласил митрополита в трапезную.
— Охотно отобедаю с вами, — сразу согласился тот. — Люблю свежую дичь.
В ожидании пока подадут на стол, митрополит продолжал говорить. Он сетовал на то, что за четырнадцать веков, несмотря даже на восемь крестовых походов, так и не удалось привести все человечество к Христу. Еще сильны враги истинной веры — буддизм и ислам, а все потому, что вера расколота...
Но тут накрыли на стол.
Беседа двух князей церкви приобрела, наконец, вполне светский и дружественный характер. Коснулись вкуса разных вин, затем заговорили об особенностях местных обычаев. Хотя собеседники были во многом несогласны, они спорили без горячности и опровергали друг друга вежливо и добродушно.
Когда обед кончался, епископу сообщили, что его настойчиво добивается видеть настоятель кушнерской церкви. Епископ пытался припомнить лицо этого попа и не мог. Несколько лет назад он, кажется, посвящал его в сан, но с тех пор ни разу не встречал.
— Что ему нужно? — спросил он недовольно. — Пускай бы пришел в консисторию.
Здесь Илья уловил настороженный огонек в глазах митрополита и пожалел о своих словах: только что он сам обвинял католицизм в жестокости и невнимании к отдельному человеку.
— Вы простите меня, друг мой, если я отлучусь на минутку?
Случайно епископ нашел еще более подходящее обращение к гостю — «друг мой». Оно не задевает ничьей гордости, не роняет достоинства. Друзьями могут быть и не вполне равные чином. Обстановка и настроение после сытной еды подсказали это удачное слово.
— Зачем же отлучаться? Пусть проситель войдет сюда.
Со стола уже прибрано, и епископ велел привести просителя.
Отвешивая частые поклоны, в комнату вошел отец Иона. От него исходил сильный запах сырых кож, ряса на нем была помята, покрыта на груди лоснящимися пятнами. Он припал к руке епископа, и тому стоило больших усилий не дать вдруг возникшему чувству брезгливости выйти наружу.
— В чем твоя просьба, сын мой?
— Отрешили меня от прихода, святой отец! — взвизгнул поп. — Заступись, владыка святой... Жена... дети... — И он упал на колени.
— За что отрешили, сын мой?
Ничего не утаивая, отец Нона повинился во всем. Тут же и покаялся: не нужна ему корова, не должен был проклинать своих прихожан.
— Верно, сын мой, истинно так!
Епископ оглянулся на своего гостя: пусть он поймет, что такую своенравную паству, изгонявшую попа без епископского соизволения, нечего надеяться склонить к признанию папы. Как нельзя более кстати явился к нему этот незадачливый священник со своими горестями.
Но неожиданно Климент говорит епископу:
— Таких случаев наша римская церковь никогда не знала. Она умеет защищать своих слуг. Подумайте еще, друг мой.
Отец Иона вздрогнул. Он понял, с какой целью находится у епископа этот мрачного вида незнакомый церковник. Он один из слуг сатаны. Ныне, как и в прошлые века, они отнимают у православных лучшие церкви, изгоняют монахов из монастырей, дабы устроить там свои кляшторы. Глумятся над русской верой, сравнивают ее с поганством. Они осеняют своим нечистым крестом всех отступников и предателей. А епископ мирно беседует с ним, называет братом и другом.
— Вот видишь, сам ты во всем и виноват, — говорит между тем епископ Ионе. — Надо искать в себе слова любви к пастве, внушать ей доверие к своему сану. Иначе и сочтут, что ты его не достоин.
— Недостоин, отец святой, недостоин, — пробормотал Иона, из речи епископа уловив только последние слова. Он еще называл его «отцом» по привычке, но уже не испытывал к нему благоговения. Это он, конечно, епископ, скакал сегодня впереди охотничьей своры, а рядового попа за этот же грех жестоко наказал. И Иона медленно поднялся с колен.
— Поставили кого вместо тебя или мне посылать? — деловито спросил епископ.
— Семена бакаляра.
Снова Климент проявил бестактность.
— Нельзя ли видеть этого Семена? — обратился он к Илье. — Пускай бы пришел сюда. Любопытно, кого ваша паства выбрала попом.
Илье ничего не оставалось, как кивнуть Ионе:
— Вели Семену сейчас же идти ко мне... А сам поезжай попом в Сиротино.
Иона словно очнулся ото сна. Впервые за годы служения забыл опустить глаза перед старшим по сану, пристально глянул в лицо епископу. Это было холеное и потрепанное лицо сластолюбца и неженки, не менее порочное, чем лицо сиротинского попа. И неожиданно для самого себя Иона говорит:
— Сиротинского попа ты бы обратно послал. Не больше он грешен, чем иные, саном повыше.
И повернулся, вышел.
Дома он сказал сиротинскому попу, что епископ простил его, велел возвращаться в свой приход, а впредь на ловы не идти и браги не пить.
